Татарская трибуна » Архив » А ведь распад СССР тоже казался фантастикой (часть-2)

Татарская трибуна

Обзор татарских и на татарские темы ресурсов интернета и ваши комментарии на эту тему

А ведь распад СССР тоже казался фантастикой (часть-2)

Ф.Крашенинников. "После России" Фантастическая повесть (Главы 9-16)

После России-674«Надо упразднять русский язык, дробить его и лошадиными дозами пичкать население любыми эрзац-языками. При современном уровне пропаганды и средств коммуникации, лет 10-15 понадобится для того, чтобы молодые поколения совершенно перестали понимать язык своих родителей. Это сделали в своё время в Китае, это получилось в Израиле, это удалось на Украине и в Казахстане, почему не получится на Урале или на Дальнем Востоке? В конце концов, сколько было соплей и воплей, когда в Казахстане начинали вводить казахский язык? Сами казахи сомневались. А теперь что? Выучили все этот язык, и русские, и все остальные. И пишут на нём, и читают, и песни поют. А куда деваться? Хочешь жить, учиться, делать карьеру — выучи! Ладно казахский, а украинский? Смеялись-сопротивлялись, а что теперь? Европейский язык, как бы там не усирались по углам радетели российскости. Кстати, все эти институты русского языка надо бы под шумок уничтожить со всеми архивами. Нафиг-нафиг!», — Водянкин даже слегка хлопнул в ладоши, закончив диктовать. Решительно, будущее принадлежало ему.

9. Вечер с Узбеком

…Ислам Реджепов, называемый за глаза Узбеком, был самой загадочной фигурой на всём построссийском пространстве. В нём будто бы воплотился весь хаос, бушевавший на территории бывшего СССР в первые годы XXI века.

Относительно происхождения его богатства и влияния ходили разные версии. Самая распространенная была такой: якобы ещё при жизни Туркменбаши Реджепов имел непосредственное отношение к его личным деньгам, а в суете и неразберихе, последовавшей за внезапной смертью пожизненного президента Туркменистана, сумел благополучно раствориться в степях Евразии с изрядной долей доверенных ему финансов. Вроде бы потом наследники Туркменбаши охотились за ним по всему миру, но не преуспели. Впрочем, поговаривали, что всё это было грандиозной аферой и широко разрекламированными поисками «золота Туркменбаши» руководил чуть ли не родственник Реджепова.

Как бы то ни было, но уже во время Январской революции в Туркмении Ислам Реджепов оказался в первых рядах революционеров и, пользуясь этим, умыкнул золотую статую Туркменбаши (по другой версии – только её голову). Версия эта, конечно, глупая. К туркменским событиям Реджепов, несомненно, имел отношения, но само его появление в революционном Ашгабате окутано тайной: что Реджепов там вообще делал? И почему председатель Временного Совета Туркменской Революции, капитан Ораздурды Орыев сразу назначил Реджепова Министром финансов? Впрочем, насчёт недолго министерствования Реджепова в революционном Ашгабате единого мнения нет, скорее всего, на финансы он посадил своего младшего брата, Раиса, позже убитого террористами из подпольной «Армии Великого Туркменбаши». Несомненно, Туркменская революция вновь обогатила Реджепова. Но не золотой головой Туркменбаши, а, доступом к финансам Туркменистана. Говорят, первым делом он добился уничтожения не только всех материалов по исчезнувшим деньгам Ниязова, но и лиц, эти материалы собиравших. Короче говоря, куда в итоге делись деньги Туркменбаши – стало одной из загадок XXI века.

…Знающие люди утверждали, что на самом деле Реджепов, как значимая фигура, возник в Центральной Азии по велению ЦРУ. Вроде бы каким-то образом, работая в Европе с финансами туркменского диктатора, он вышел на контакт с американцами и благодаря их поддержке ему удалось пересидеть трудные времена в Америке.

В Центральной Азии он вновь возник через несколько лет при странных обстоятельствах. В самый разгар «Майского восстания» его видели в мятежной Фергане, но чем именно он там занимался в такое горячее время – не ясно. Говорят, заведовал подвозом американского оружия со складов в Афганистане. Оружие возили через Туркмению (тогдашняя военная хунта генерала Худайбердыева в пух и прах поссорилась с узбеками и готовила крупномасштабный поход на Ташкент, поддерживая по такому случаю всех врагов центрального правительства). Очевидно, во время этих сомнительных транзакций судьба и свела двух авантюристов – теневого воротилу Реджепова и бравого капитана Орыева. Тогда Реджепов уже активно рекомендовался узбеком, очевидно, дистанцируясь от своего туркменского прошлого и пытаясь завоевать доверие у новых партнёров. В итоге, оказавшись в эпицентре январских событий уже от туркменских союзников, он и получил кличку Узбек.

Заметим, что до сих пор не очень понятно, кто же на самом деле финансировал вооружение Ферганской Народной Армии. По общепринятой версии – американцы, но были и другие версии. Так, прокитайская The Kabul Post опубликовала несколько материалов, однозначно обвиняющих в ферганских событиях индийские спецслужбы и лично премьер-министра Раджасвами Вриндарата. Однако в Ташкенте, в последние недели Демократической республики прямо обвиняли во всех своих многочисленных бедах Пекин и тогдашнее националистическое правительство Чана Хунвея.

Короче говоря, чьим человеком был Реджепов – никому из непосвящённых было не ясно. Скорее всего – общим. Во всяком случае, во время подписания Рижского договора он уже был солидным человеком, Почётным секретарем Центральноазиатского Совета по развитию и инвестициям, Президентом Eurasian Media Group, крупнейшей вещательной корпорации в центральной Азии и советником Президента Паназиатского Банка. Впрочем, все эти титулы были красивой ширмой, на самом деле Реджепов продолжал торговать оружием, контролировал наркотрафик, работорговлю и всю оффшорную деятельность в Бухаре и частично в Бадахшане, этом Тянь-Шанском финансовом оазисе.

Там же, в Бухаре, была зарегистрирована Islam Redzhepov Group и IRG Bank. Его уважали, боялись, ненавидели и рассказывали разные ужасы. В частности, со ссылкой на «осведомленных людей» передавалась история о том, что именно Ислам Реджепов отравил злосчастного Туркменбаши по заданию иранской разведки, но это уже совсем неправда. Впрочем, все эти героически рассказы про воровство статуй и отравление Туркменбаши скорее всего придумали пиарщики Киргизской Республики, после того, как Реджепов попытался свалить тамошнего президента Манаса Будырбека, ставленника Китая, активно продвигаемого Пекином на пост Председателя Организации Объединенных Наций Азии. С Будырбеком у Китая ничего не вышло, но неудачная попытка Реджепова влезть в Киргизию обернулись для него колоссальным выбросом реального и фальшивого компромата, на котором, впрочем, и базировались все сведения о начальном этапе деятельности господина Реджепова.

После фактического развала России и подписания Рижского договора Ислам Хафизович развил бурную деятельность во всех новых странах. Спустя короткий срок, IRG стала крупнейшей финансовой структурой на построссийском пространстве. Сам Реджепов постоянно летал от Кёнигсберга до Владивостока, строя и строя свою собственную финансовую империю на руинах исчезнувшей России.

Тем не менее, ранние приключения Реджепова на просторах Азии мало кого интересовали в России. Но пришло время и его имя прогремело по всему построссийскому пространству. Случилось это после внезапного и стремительного краха Поволжского Республиканского Банка. Банк этот был создан специально для обслуживания счетов правительства рожденной в муках Поволжской Республики. Собственно, его крах так и не дал Республике возникнуть.

А дело обстояло следующим образом. В суете новообразований неким доверенным лицом и.о. Председателя Временного Правительства Поволжской Республики Гервасину было поручено срочно создать уполномоченный банк правительства. Дальше версии расходятся. По первой версии, поволжские чиновники пали жертвами аферистов, которые зарегистрировали параллельно с нормальным ПРБ одноимённый банк в Горном Бадахшане. И в решающий момент, когда на счета правительства поступили деньги от американцев и европейцев, вдруг выяснилось, что поступили они на счета подставного банка и в считанные минуты исчезли в чёрной дыре бадахшанского оффшора. По другой версии, никакого подставного ПРБ не было вообще, а в суете и неразберихе сами чиновники при помощи специалистов создали фантом ПРБ именно с целью украсть деньги. По третьей версии, речь шла о многоступенчатой афере, в которой все хотели всех обмануть. В любом случае, деньги пропали. Больше всех злились европейцы. На Агахана давили со всех сторон, требуя вернуть украденное. И действительно, пропало так много денег, что неудобно было даже Агахану. Но ничего не помогло, денег так и не нашли. Как во всем этом участвовал Реджепов – было не очень понятно, но от Кёнигсберга до Владивостока все были уверены, что уж он-то точно нагрел руки на этом дельце. Во всяком случае, сразу после скандала в Поволжье финансовые структуры Реджепова стали плодиться повсеместно. Что же касается Поволжской Республики, то после такого скандала о ней все мигом забыли и через некоторое время была создана шаткая и крайне неустойчивая конструкция Поволжской Федерации, без всякого сопротивления павшей к ногам вождей рязанского мятежа.

Вообще, ситуация с крушением ПРБ породила массу следствий. Так, испугавшийся Агахан разругался с Реджеповым и выгнал его из Бадахшана. Однако хитрый Реджепов, похоже, давно готовил запасные аэродромы и за некоторое время до того вверг в хаос и без того нестабильную Демократическую Республику Узбекистан и из её остатков вылепил Бухарский Эмират, отдав остальное в управление режиму Военного Совета Исламской Народной Армии Ферганы, провозгласившего вскоре Узбекскую Исламскую Республику.

Несколько недель возни и стрельбы в густой пыли Центральной Азии (очевидно, пригодились старые связи с торговцами оружием и ферганскими полевыми командирами) и вот уже с борта частного «Боинга», зафрахтованного одной из фирм Реджепова, на бухарскую землю сошёл наследный эмир древней Бухары. Во всяком случае, так был представлен туземцам и приглашенной прессе благообразный моложавый человек, являвшийся (как утверждалось) потомком последнего бухарского эмира Сейид-Али, бежавшего еще в 1920 году от наступающей Красной Армии в Афганистан. Этого милого человека и провозгласили Эмиром Бухарским под именем Али-Мохаммеда Первого. Его лицо, в чалме с неизменными очками и нарочитой бородкой красовалось на бухарских дирхамах, самой устойчивой валюте региона.

Эмират всплыл внезапно, но обильное удобрение мировой политической почвы Реджеповым и ещё рядом заинтересованных структур привело к моментальному признанию новой юрисдикции и принятию её в ООН и ООНА. Под Бухарой срочно построили американскую военную базу, сотни богатых и мутных людей по всему миру стали послами и почётными консулами Эмирата в своих странах, но самое главное – у Реджепова появилась своя собственная юрисдикция, которой он мог распоряжаться как угодно.

В отличии от Агахана, который отдал Горнобадахшанское Ханство на откуп совсем уж никчемным аферистам, Реджепов сразу взял курс на формирование благопристойной вывески. Знающие люди тонко намекали, что у Реджепова есть лицензия на финансовые аферы, выданная ЦРУ и европейскими разведывательными службами.

С этого времени Бухара расцвела и за несколько лет стала центром мирового отмыва денег. И в центре всех этих тысяч компаний и банков стоял он, Ислам Реджепов, почётный гражданин Эмирата, советник Эмира Али-Мухаммада I и премьер-министра Искандера Хадиса (представлявшегося собеседникам из бывшей России Сашей Хадисовым). Он, конечно, и сам мог бы быть премьер-министром, но его прельщала уютная роль теневого воротилы, да и это было бы уж совсем неприличным.

Концепция «Среднеазиатской Швейцарии» не полностью описывала жизнь Бухары. В Швейцарии ещё делали часы и сыр с шоколадом, в Бухаре же не делали ничего, кроме денег. Реджепов вывел за пределы Бухары даже наркоторговлю и оставил только финансы. К услугам богатых клиентов было целое государство, готовое вывезти финансы и самого клиента из любой точки мира дипломатической почтой и с помощью нескольких транзакций превратить его сомнительные деньги в солидные счета Emirbank, Credit Suisse de Boukhara или United Bank of Bukhara, не говоря уже о «банке банков» – IRG Bank. Тем не менее, какого-то особого внешнего преуспевания Бухара миру так и не явила. Гости эмирата, сражённые терминалом сверхнового аэропорта и подведенной к нему автотрассы удивлялись ещё больше, видя вокруг трассы неспешную жизнь Центральной Азии. Конечно, в Новом Городе было возведено несколько небоскребов и гостиниц, но всё это оставляло чувство какой-то декоративности и нарочитости.

Короче говоря, Реджепов создал тайную систему обращения «чёрных» денег внутри всего построссийского пространства и стал фактическим её хозяином. Благодаря этому, он знал всё про всех. В Европе много писали о его попытках захватить контроль над европейскими финансовыми структурами, но тут уже совсем всё было туманно и неясно. Злые языки поговаривали, что он давно уже влез в европейские финансы по самые уши.

На Урале Реджепова недолюбливали, но после отставки правительства Титаренко, ситуация в корне изменилась. Новая генерация политиков не особо скрывала своих связей с пресловутым «Узбеком», поэтому деловым кругам тоже пришлось кое-как подстроиться под новые условия. Впрочем, кое-какая альтернативная экономическая жизнь продолжалась, и вокруг противостояния старого и нового капитала и вертелись все политические интриги Уральской Республики.

Сам Ислам Реджепов прямо называл себя «самым горячим сторонником нерушимости Рижских соглашений». Не удивительно, что переворот в Рязани и падение Москвы взволновал его даже сильнее, чем Госдепартамент США. Более того, в Самаре только служба безопасности IRG Bank of Samara оказала сопротивление мятежникам: пока шла перестрелка, спецпредставитель Реджепова Малик Хайрулин методично копировал и пересылал всю финансовую документацию, параллельно уничтожая носители информации.

Короче говоря, Реджепов был человеком континентального масштаба. В Екатеринбурге ему принадлежал небоскреб «Азия-II», над которым в подоблачной выси горела неоном вывеска Islam Redzhepov Group. Обычно он принимал посетителей в своём огромном пентхаусе, или внизу, в специальном зале ресторана «Eurasia». Именно туда он пригласил на поздний ужин членов срочно сформированного Временного Совета Обороны Республики.

…Водянкин хотел приехать на встречу чуть раньше, предполагал кое-что обсудить без лишних свидетелей, но, к его разочарованию, в зале уже находились Жихов, его заместитель Михайлов и директор IRG Bank of Ural Борис Мурадов. Они сидели вокруг столика в низких кожаных креслах. Жихов что-то рассказывал, а Реджепов сосредоточенно слушал, подперев голову рукой. Водянкин вежливо кивнул всем издалека и сел поодаль, подав знак стоявшему у стойки бара официанту подойти. Первая встреча с Реджеповым всегда оставляла странное впечатление. «Тот самый Реджепов» оказывался невзрачным человеком среднего роста, с некрасивым лицом, низким лбом и лысиной, проглядывавшей сквозь негустые чёрные волосы с ранней сединой. Типичный узбек, которого можно бы представить торгующим фруктами на базаре, если бы не усыпанные брильянтами часы, подарок бухарского эмира и холёные руки банкира. В одежде он предпочитал черный цвет – безукоризненный чёрный костюм, чёрная шелковая рубашка со стоячим воротничком и чёрные туфли на тонкой подошве стали его фирменным стилем. Очень просто, но очень дорого. Водянкин так и не смог преодолеть в себе любопытства к этому человеку, хотя в последнее время они общались всё чаще и чаще. Наконец Жихов закончил говорить. Реджепов откинулся на спинку кресла, и некоторое время сидел молча, разглядывая потолок зала.

...Открылась дверь и в зал, с небольшими паузами, вошли Полухин, Овчинников, и председатель верхней палаты Законодательного Собрания, хозяин нескольких заводов Александр Огарихин. «А старика Моронина опять не позвали!», — злорадно отметил Водянкин. Спикера нижней палаты, старого лысого приспособленца, уже давно всерьёз не воспринимали, как, впрочем, и всю думу в целом.

10. Забавы молодых

Постепенно клуб заполнился народом. Сева встретил всех своих знакомых и коллег. За это он и любил, и не любил подобные мероприятия. Собственно, всё было заранее известно: кто придёт, кто что скажет, кто как будет вести себя до, вовремя и после пьянки.

Сначала в ход пошли напитки, официально выставленные в витринах, потом – контрабандные виски и китайский бренди без акцизных марок. Сева оказался за столиком, где сидели ребята с Уральского Телевидения. Им выдавали зарплату в франках, поэтому стол у них был скромный. Сева всегда тяготился бедностью своих коллег и поэтому, как обычно, взял ситуацию под контроль и сразу заказал массу еды и выпивки. Наступило приятное оживление, ему представили девчонку из Челябинска, какую-то тележурналистку с городского канала, и он немедленно и бескомпромиссно принялся с ней флиртовать.

В какой-то момент его схватил за руку и утащил в дальний угол совершенно пьяный Серёжа Пушкарин, пресс-секретарь министерства финансов. Сева сначала удивился, увидев его здесь, но из его путаного рассказа выяснилось, что вип-вечеринка в «Порто-Франко» прошла скомкано, а все «вожди» куда-то уехали вскоре после начала, сразу по завершению протокольной съёмки. Ну а он поехал допивать в Mo’s Cow. Севе стало интересно, что же такое происходит в верхах. Последние недели власти как будто впали в ступор. Пироговщина катилась к Уралу, а в Екатеринбурге упорно делали вид, что боятся совершенно нечего. Кроме усиленной пропагандистской обработки по информационным каналам (которая совершенно никого не вдохновляла и не впечатляла) никаких других мер не предпринималось. А тут ещё и этот нелепый банкет в честь нелепой же конституции! Между чем, непонятно когда возникшее политическое чутьё подсказывало, что развязка близка и Сева попытался выпытать из полупьяного уже Пушкарина все возможные подробности. Выяснилось, что президент и премьер держались бодро, но вообще всё было как-то нервно. Кроме того, некоторые персонажи отсутствовали в принципе – не было ни Ряшкина, ни Старцева, ни Трепакова. Отсутствие на протокольном мероприятии всего недобитого клана Титаренко очевидно имело какой-то глубокий смысл. Серёжа ещё туманно намекал, что в городе Реджепов и что «что-то произошло днём, но никто ничего не знает», после чего удалился в сторону бара нетвёрдой походкой.

Веселье, тем не менее, шло своим чередом, началось пение под караоке. Сначала последние хиты, потом какие-то песни в стиле конца прошлого века, потом песни на иностранных языках. Сева и сам решил что-нибудь спеть, чтоб окончательно поразить воображение провинциальной телезведочки и, выхватив микрофон из ослабевших рук коллег, вдруг неожиданно для себя заказал гимн Республики. На мгновенье шум прекратился, потом раздались какие-то протестующие вопли, но с первыми звуками что-то изменилось.

Конечно, это было глупо. Пафосный и корявый гимн Республики, наскоро переделанный из старинной песни первых сепаратистов и с тех пор носивший название «Преображение Урала» мог вдохновлять людей на что-то только в ситуации глубокого опьянения, но сейчас кроме опьянения Сева почувствовал кое что ещё. Ему захотелось громко и дерзко проорать эти затёртые слова, что б услышали в Перми и Москве, что б знали, что не все так просто… Что ему, простому парню из Екатеринбурга, не нужна их Москва, потому что он сам там никому не нужен, а в этой глупой республике востребован и даже вроде как уважаем. Короче говоря, бывают моменты, когда человеку хочется спеть гимн своей страны, чтоб хоть на мгновенье почувствовать себя частью чего-то большего. Особенно тогда, когда земля вот-вот может уйти из-под ног, а хрупкая, но привычная реальность рассыпаться, обнажив бушующее море враждебной и страшной неизвестности. В такие моменты человек хватается за то, что у него есть – хоть бы и за такую призрачную категорию, как государство. Даже если государство это в трезвом уме кажется ему нелепым недоразумением, возникшим на карте по какому-то непонятному недосмотру судьбы.

Когда Сева добрался до припева, подпевал уже весь зал:
– Преображение Урала! Добрых! Дел! Начало! – кричал в микрофон Сева – Патриотов! Движение! За преображение!

Страх и неопределённость последних дней всех держали в напряжении. Можно сколько угодно успокаивать себя – мол, мы такие молодые, просто хотели работать и зарабатывать, мол, надо было как-то жить, но не надо быть семи пядей во лбу, чтоб понять простую и незатейливую мысль: большие начальники всегда успеют убежать, а отвечать за всё придётся тем, кого поймают, кому и бежать-то некуда. Может быть поэтому окончание пения ознаменовалось овациями, потом гимн начали петь по второму разу, но Сева уже не пел и только целовался с челябинской девушкой, периодически напоминая себе, что её зовут Даша, чтоб не забыть её имя в самый ответственный момент. В этот момент в клуб вошли вооруженные спецназовцы КОКУРа и, потребовав выключить музыку и включить свет, взошли на сцену. Один из них, очевидно, старший по званию, не снимая маски, громко произнёс:
– Дамы и господа, в Республике предотвращена попытка государственного переворота и введено военное положение. Поэтому заканчиваем веселье и расходимся по домам. Завтра всем выходить из дома только по необходимости и с документами, обязательно, ясно? Всё!

Так закончилась эта странная вечеринка. Сева же решил завершить начатое и, подхватив под руку захмелевшую челябинскую телезвёздочку, проворно получил в гардеробе одежду и, поймав такси, повёз добычу в свою квартиру. Их несколько раз останавливали военные патрули, Сева отрывался от губ девушки и выходил из салона, размахивал своими удостоверениями и помогая водителю разрулиться с бдительными патрулями. Короче говоря, доехали с приключениями.

Он накинулся на неё в коридоре, почему-то она показалась ему очень красивой и желанной, она что-то говорила про маму, но он не слушал, лез ей под майку, в джинсы, безжалостно целовал ей шею и подталкивал к виднеющейся в лунном свете импровизированной кровати.

 

* * *

 

Крушение всех планов и введение военного положения застало Игоря Кудрявцева врасплох. Он сидел в полной темноте в оставленной хозяевами квартире в старом центре Екатеринбурга.

Не доверяя уже никому, он, после того, как передал студенту Сергею полученный от военных распылитель токсинов, не спеша отправился гулять по городу. План был простой: погулять по городу, а потому вернуться в занятую им квартиру и ждать развития событий. Сразу после него выйти на связь с военными и действовать по обстоятельствам.

Квартиру он нашёл заранее, по наводке из сети и опираясь на свой богатый опыт. Дом был старый, поздней советской постройки. Судя по расположению, некогда выстроенный для работников обкома КПСС. Во всяком случае, он стоял прямо за перестроенным зданием Парламента, выходя на него окнами.

Квартира несколько ночей не подавала признаков жизни и ближе к утру Кудрявцев осторожно вскрыл её. Судя по затхлому воздуху, квартира была давно необитаемой. Куда делись хозяева – а скорее, хозяйка, — было совершенно неинтересно. Не создавая шума, он тщательно уничтожил самарский паспорт на имя Вадима Мурашёва: сжёг его в унитазе и смыл, тут же поругав себя за произведенный шум.

…Игорь не был профессионалом в разведывательном деле. Он вообще ни в чём не был профессионалом, а Кризис встретил рядовым сотрудником ФСБ. Работать в органах он хотел с детства, в университете старался привлечь к себе внимание и всё ждал, пока на него выйдут. В итоге, никто на него не вышел и он сам пошёл туда устраиваться. Гуманитарное образование и бурно выраженное желание бороться с врагами России способствовало зачислению его в отдел, занимавшейся слежкой за политизированной молодежью. Он успел несколько месяцев походить по сектантским собраниям «яблочной» молодежи, пообщаться с угрюмыми «скинхедами» и прочей публикой. С упоением писал отчёты, предлагая начальству изощрённые варианты раскола и нейтрализации врагов. Однако тут случился Кризис. Игорь ходил на работу, пытался что-то выяснить, но начальство молчало и уклонялось от объяснений. Даже когда в Москве всё уже было кончено, он по привычке пошёл на работу. Однако, зайти в здание УФСБ он не рискнул: перед ним толпились возбужденные граждане, периодически выкрикивая издевательские лозунги, большей частью матерные. На мгновение ему показалось, что среди зевак мелькнули его коллеги, но пока он шёл к ним сквозь увеличивающуюся толпу, они куда-то профессионально исчезли.

Атмосфера накалялась, и вскоре несколько самых хулиганистых парней всё-таки вошли внутрь здания Управления. В груди Игоря сильней забилось сердце. «Может быть, броситься к людям и вразумить их? Призвать сохранять верность конституции и сопротивляться интервентам?», – на мгновенье, ему захотелось совершить красивый поступок, но по настроению окружающих людей он понял, что всё кончится побоями или даже линчеванием. К зданию подъехали несколько джипов, и из них вышли крепкие парни, которые без раздумий вошли внутрь. За ними в распахнутые двери рванулись все остальные.

В это время сверху посыпались осколки стекла – из окна одного из кабинетов (это был кабинет начальника Управления) высунулся один из погромщиков, посмотрел вниз, и, прокричав что-то матерное, швырнул вниз портрет последнего президента Федерации. Портрет жалостливо звякнул об асфальт, и к нему сейчас же кинулись возбужденные энтузиасты. Игорь увидел подошедших операторов одного из телеканалов, а рядом с ним – трёх милиционеров. Журналисты увлечённо снимали мужичка, старательно топтавшего перед камерой портрет президента. Игорь подошёл к милиционерам и попытался прощупать их настроение. Сразу стало понятно, что рассчитывать на них не стоило:

– А ты что, из этих что ли? – мрачно поинтересовался низкорослый разбитной сержант, с опасным интересом заглянув Игорю в глаза.
– Похож, рожа-то крысиная, а! – поддержал его второй, чернявый, какого-то южного вида.
– Нет, я просто тут живу недалеко, опасаюсь, как бы не разнесли всё! – неубедительно соврал Игорь, мысленно уговаривая милиционеров не обыскивать его.
– А ты не бойся! Порядок в городе мы охраняем, приказ мэра! – авторитетно заверил его сержант.
– Но ведь это же погром! – Игорю вновь услышал звон битого стекла, который нарастал под радостные вопли толпы.
– Ну и что? Подумаешь, пусть люди выместят зло! Давно пора уже! – чернявый милиционер засмеялся и, потеряв к Игорю интерес, одобрительно засвистел, засунув пальцы в рот.

Обернувшись, Кудрявцев увидел выбивающееся из окон пламя и летящие из всех окон бумаги. Народ сосредоточенно растаскивал из здания мебель и оргтехнику. Вечером по телевизору он увидел подборку сюжетов из разных регионов: управления ФСБ были разгромлены повсеместно, а Лубянка продолжала гореть в прямом эфире... Мир Игоря рухнул и, во избежание проблем, он собрал самое необходимое и уехал к бабушке в деревню под Тверью. Потом ездил по разным городам, брался за любую работу и ненавидел всё вокруг. Ни в какие подпольные организации он не входил и не стремился, по опыту своей работы зная, что большинство их них должно быть под колпаком новых органов безопасности.

Иногда он задумывался, кто там сидит во всех этих тайных полициях и жандармериях, обоснованно подозревая многих своих бывших коллег в измене. Так продолжалось до тех пор, пока он не прибился к одному продовольственному складу на окраине Москвы. Там он и встретил известие о путче в Рязани. Сначала он не верил в успех выступления, но когда на его глазах ооновская администрация в несколько часов оставила Москву, он воспрянул духом, присоединился к отрядам погромщиков и отвёл душу на разгроме офиса ООН и ещё нескольких коллаборационистских контор. Потом, когда в город вошли пироговцы и начали создавать властные органы, Игорь достал из тайника своё старое удостоверение и ещё кое-какие бумаги и отправился устраиваться на работу. Помыкавшись, он дошёл до самого Лапникова, главы создаваемой Службы безопасности России и, наконец, вернулся к родным пенатам. В ситуации нехватки кадров и общей неразберихи, он попросился в разведку, и после ускоренного инструктажа был отправлен в Новосибирск. Там всё прошло хорошо, хотя власти довольно скоро очнулись и даже смогли задержать часть разведгруппы. Игорю удалось скрыться и, после различных дорожных приключений, вернуться в Москву. И вот – второе задание. Его отправили на Урал, готовить падение тамошнего режима. Игорь чувствовал себя суперагентом и героем…

…Глядя по старомодной телепанели прямую трансляцию торжественной речи президента Уральской Республики Полухина, Игорь буквально сгорал от нетерпения. В Новосибирске всё получилось очень красиво и произведённый гибелью верхушки Сибирской республики пропагандистский эффект пожалуй что и превзошёл его практические последствия. Однако президент договорил свою речь, присутствующие послушно захлопали в ладоши и трансляция завершилась. Игорь понял, что операция провалена. Из окна он видел отъезжающие кортежи и картина была совершенно ясная: теракт не удался.

Он с самого начала чувствовал какую-то нарочитую опереточность всей операции. Нелепые студенты, многословные вояки, найденный по московской наводке молчаливый и покладистый Борис Борисович – всё было каким-то нарочитым и очевидным. Особенно этот самый студент Егорушкин! Если ресторан «Порто-Франко» постоянно используется для государственных приёмов, то весь персонал должен быть на сто раз перепроверенным. Включая и Егорушкина, в конце-концов, он там, пол года подрабатывал официантом. Если тут есть какая-то спецслужба, то вся эта шайка явно должна была быть под колпаком, и этот чёртов студент в первую голову! С его-то манерой на каждом углу излагать свои пропироговские взгляды! «Хорошо, что я сам не пошёл эту дрянь закладывать…», — трусливая мысль на секунду возникла, но Игорь тут же от неё отмахнулся.

Да, а спецслужбы на Урале были. С их работой он столкнулся ещё будучи в Кургане, где его долго опрашивал какой-то нудный мужичок из «Комитета Охраны Конституции Уральской Республики» (придумали тоже, а!). Работали ребята спокойно, но, как видно, неплохо. В Москве, перед забросом, ему передали кое-какую информацию о состоянии дел в Республике, но она мало походила на реальность.

Вообще, складывалось впечатление какого-то неприятного спектакля, который можно принять за реальную жизнь, только очень сильно этого желая. И правда, с чего бы это в последние месяцы, когда ситуация так обострилась, расслабляться спецслужбам? Конечно, приятно думать что у них от страха случился паралич и они все с утра до ночи пили от ужаса, как утверждал в публичных выступлениях министр информации Бурматов. Но вот если с другой стороны посмотреть? Ведь есть кураторы, есть их личные интересы, в конце-концов… Да и ситуация на местах вроде бы спокойнае, народ особо не выступает. Может, это всё такая ловушка? Изощрённый способ выявить агентуру и своих недовольных? Тонко работают черти, если так… По своему опыту работы в ФСБ Игорь знал, что его коллеги в такой ситуации сразу закрутили бы все гайки и устроили бы тут террор. Но видать не даром КОКУРом управляет не бывший чекист, а какой-то непонятный коммерсант, о котором в Москве вообще ничего не знали.

Итак, гости в ресторан приехали и уехали. Слишком быстро для праздника, но всё-таки они уехали живыми и здоровыми. Атмосфера накалялась – и в голове у Кудрявцева, и в городе: были видны вертолёты, летающие над городом, да и патрули появлялись в секторе обзора слишком часто.

В новостях, которые он получал по всем каналам, доступным его коммуникатору, чувствовалась какая-то недосказанность. Ближе к вечеру прошло сообщение о встрече стран Рижского договора в Екатеринбурге. «Вот бы где токсинов распылить!», — подумал Игорь, и снова начал перебирать в голове все возможные варианты дальнейшего своего поведения. Что ж, подождём ещё день.
Игорь доел последнюю шоколадку и снова углубился в коммуникатор.

11. Большие возможности

– Я вам вот что хочу сказать… Только вы отнеситесь к моим словам серьёзно. Они важные, друзья мои. Может быть, самые важные в вашей жизни, — Реджепов встал и неспешной походкой («Как Сталин в старых фильмах!», – машинально отметил Водянкин) пошёл вокруг зала, за спинками кресел. – Многих, конечно, интересует судьба денег. Или, скажем так, многие думают, что вот можно сейчас бросить тут всё и уехать… Сесть в самолёт – и улететь. В Астану, в Бухару, в Кабул… Вроде бы просто. Война, туда-сюда… Всё спишет, так говорят, да?

Совсем уж театральным движением Ислам Хафизович наклонился и заглянул в глаза Овчинникову, который как раз оказался в ближайшем кресле.

– Какая война… Что вы… Да и не я... — рассеяно откликнулся премьер.
– Вот вы думаете тут все… Думаете я тут выпендриваюсь перед вами, да? Кокетничаю, как девочка. Театр разыгрываю? А всё серьезнее, друзья мои… Вчера я имел один очень неприятный разговор в Бухаре.

Реджепов вернулся к своему креслу и, опёршись руками на его спинку, оглядел присутствующих. Лицо его было помятым, а в хитрых азиатских глазах Водянкину привиделась какая-то даже растерянность, что было уж совсем неожиданно.

– Я вам сейчас про него расскажу, тут все люди с пониманием… Кто если про него… расскажет… На каком-нибудь сайте напишет, – тут Реджепов посмотрел прямо в глаза Водянкину, – тому потом плохо будет, и не от меня. От других людей.

Он пожевал губы и, озабоченно вздохнув, продолжил свою речь:
– Так вот, говорили мы про разные вещи. Про деньги Юркевича, про Поволжские деньги… Многие интересуются, что, куда… Про себя кстати интересовался… Я ведь многим помогал, вы знаете…И здесь, и везде…

«Что за человек такой? Что-то Узбек как-то мнётся сегодня, тянет чего-то. Прямо, не узнать старика!», – Водянкин не уставлял удивляться, слушая сбивчивое косноязычие магната.

– В общем, человек этот, а он важный… очень важный… сказал мне: Ислам, скажи им, и сам запомни – если вы все там не сможете остановить этого грёбаного Пирогова и решить свои проблемы… Он сказал даже хуже… Убрать своё говно если не сможете… Никаких денег не получит никто. Ни я, ни вы… Ну то есть если кто-то тут думает, что ему удастся бросить здесь всё… Сбежать в какой-нибудь Афганистан или там в Бразилию… И думает что его денежки будут его там ждать… Не будет такого. Сказал этот человек, мы всё время сквозь пальцы смотрели, что вы там все вытворяете, но учёт вели и всё знаем… Что, куда, кто… Кто, где, что…
– Слушай, Ислам Хафизович, что-то я тебя плохо понимаю. Какой такой человек тебе такие вещи может сказать? Вообще, странные разговоры. И я даже прихожу к мысли, не хочешь ли ты, под шумок… с деньгами-то того-с… Война всё спишет, а? – президент Полухин встал со своего кресла и подошел к Реджепову. Реджепов сморщился и, выдержав паузу, продолжил:
– Дурак ты, Полухин. Стал бы я тут вам комедию разыгрывать. Даже глупо так думать. Я бы тихо сидел в Бухаре и ждал, пока вас тут за яйца на столбах развесят, а не болтал тут с вами! Мне зачем в самое пекло соваться, скажи? Зачем тут мельтешить, а? Дёргаться зачем мне, как думаешь? Что б меня террористы московские грохнули тут? У вас тут переворот еле остановили вон ребята… А то бы я прилетел как раз к самому пиздецу, извините мне такое грубое слово. В такое время я бы лучше дома сидел, чай пил…

Он достал из кармана чёрные четки и сжал их в кулаке.

– Значит так, можете мне верить, можете – не верить, но факты такие… Факт упрямая вещь, знаете, такое есть слово… Выражение такое… Что бы серьёзно всё восприняли, я вам назову имя этого человека. Чтоб не было ненужных вопросов. Вчера я разговаривал с представителем Всемирного Финансового Комитета. Его фамилия вам ничего не скажет, но я вам её назову, может потом где-то встретите его. Чтоб знали… Кого надо остерегаться! Его зовут Генри Сакс, он в прошлой американской администрации был советником президента… Так вот он специально лично прилетел ко мне, в Бухару, и мне прямо сказал: у нас учтены все финансовые операции и все счета, мы знаем всё про всех, кто сколько и куда спрятал. И если вы не решите проблему – всё со счетов исчезнет. До последнего цента! Так и сказал, слышите? И я вам это говорю – рухнет Рижская система – мы все будем нищими и будем иметь дело с нашими спонсорами. Понимаете это?

«Вот она, глобализация!», – Водянкин даже удивился, что сам об этом раньше не подумал. «Всё же так просто! Все эти электронные платежи, все эти счета… Все эти разговоры про тесную связь Реджепова с ними. И вот как всё просто! Сначала были созданы общие для всех каналы для увода денег, а теперь их всех взяли за яйца! Отлично придумано», – у самого госсекретаря каких-то особых сбережений не было, так, крохи, которых бы в лучшем случае хватило на сытую простую жизнь до конца дней. Больше всего Водянкин боялся, что эти нахватавшие денег господа в решающий момент предпочтут упорной борьбе не на жизнь, а на смерть – бегство к своим деньгам. И тут такой приятный и крайне своевременный сюрприз от американских друзей!

– Поэтому надо всем думать, как спасти ситуацию, понимаете?! Если не хотите помереть от голода на бишкекском базаре или в лагере для беженцев в Кандагаре – начинайте что-то делать, слышите? После войны всё измениться и те, кто прятался и искал компромиссов с Пироговым за всё ответят. Из-под земли выкопают всех, понимаете, да? Значит я дам сколько надо денег и на армию и на всё. Ну чтоб люди были довольны и нас поддерживали. Но если вы думаете, что вы их своруете тихо как обычно – вы ошибаетесь и очень жестоко… Потому что все ходы записываются, ясно всем? В зале было тихо.

– И ещё… Ряшкина давно пора было убрать… Надо подумать кого вместо него. Он ничего не может совсем. Надо другого министра полиции… Надо всех смело убирать, кто мешает… – Реджепов снова оглядел все собрание, – Кто дурак и трус, тех убирать надо. Полковник Жихов будет координировать эту работу. – При этих словах Жихов победоносно оглядел собравшихся.

Реджепов продолжил, как говорили при Путине, «давать вводные»:
– В рамках военного положения открываются большие возможности навести порядок. Люди пусть думают, что все осталось как было. Но всё по-другому будет, слышите? Военное время и диктатура. Всех, кто против – сразу в лагеря и тюрьмы, потом разберёмся. Хороший повод ещё раз каждого на свет посмотреть. Особенно, кто активно в «Единой России» состоял, в других таких организациях… Выявить и изолировать, понятно я говорю? Должен быть порядок и собранность, понимаете, да? Выдвигайте вперёд смелых, вон, Водянкина! Павел человек перспективный, я вам серьёзно это говорю!

Теперь наступила очередь Водянкина почувствовать себя триумфатором. Он поймал на себе удивленный взгляд Овчинникова. Старик, похоже, только сейчас понял, что за его спиной Реджепов и Водянкин сошлись гораздо ближе, чем он думал. Полухин сидел равнодушный, но было видно, что и он напряжён. Впрочем, ему волноваться было нечего, он давно смирился с ролью зиц-председателя. А вот Водянкин реально увидел перед собой большие возможности и ему стоило большого труда не улыбнуться от удовольствия.

Удивительна была откровенность Реджепова и его многословность. Никто и никогда не слышал от узбека столько слов сразу. Он никогда не говорил о политике, и тем более – прямо. Обычно всё решалось какими-то полунамёками и восточными многословиями. И вдруг такая речь, да не простая, а с целой программой действий.

– То есть, значит, надо рукава засучить и московскую сволочь остановить, — Полухин косо улыбнулся и потом куда-то в пустоту сказал: – Вот до каких пор из-за московских засранцев я буду беспокоиться за свои деньги? Проклятый город!

Кто-то хмыкнул.

Реджепов тоже улыбнулся, но как-то недобро.

– Вот не хочу это говорить… Не люблю такие громкие слова, вы знаете. Но мы все одна команда сейчас. Надо это всем понять. Иначе… да ладно, это лирика всё. Стихи-поэзия… Давайте теперь конкретно, сколько куда надо. Время не ждёт, у нас несколько недель до наступления холодов. Потом это уже будет не война, а катастрофа. Так что решать вопросы надо быстро. Давайте сначала за одним столом посидим, а потом я каждому отдельные слова ещё скажу.

Водянкин всё-таки дождался личной аудиенции. Он последним подсел к Узбеку. Тот, устало улыбнувшись, пожал руку своему протеже.

– Ну что, Паша, ты готов? Ты с Жиховым давай теснее работай… – Реджепов пытливо заглянул в глаза Павла: – Что ещё хочешь спросить, а? Про деньги?
– Нет, Ислам Хафизович, деньги это второй вопрос, – на самом деле, финансовый вопрос несомненно занимал молодого госсекретаря, но, успев узнать Узбека ближе, он понимал, что если не просить прямо, то получишь больше.
– А что такое? Я своё обещание выполнил. Начальники твои всё поняли, я думаю. Да и твои идеи я американцам передал. Сказали, будут изучать, интересно, сказали, — Реджепов двумя руками взял изящную фарфоровую пиалу и отхлебнул глоток зеленого чая.
– Что делать с Трепаковым и всей этой шайкой? Они ничего делать не будут, будут сидеть и ждать, пока ветер поменяется, чтоб порвать нас. Сами знаете, только порядок настанет, американцы сразу начнут со всеми заигрывать, – Водянкин сам удивлялся своей смелости и удивительной кровожадности.
– Да, правильно говоришь… Как шакалы они себя ведут. И американцы, они да… Такие они. Но я тебе вот что скажу… Ты фильмы про Джеймса Бонда любишь, а? – Реджепов наклонился к собеседнику и еле заметно улыбнулся.
– Ну так… Не фанат… Но в общем так..., – Водянкин привычно ушёл от прямого ответа, не зная, к чему Узбек клонит.
– Так вот, дорогой мой, у него была лицензия на убийство. Считай, что до конца всего этого бардака она у тебя есть тоже… Всех, кто тебе жить мешает, можешь между делом грохнуть, понял? Только списочек составь и отдай Жихову, или сам как-нибудь, а? Ясно тебе? – Реджепов откинулся назад и уже обычным голосом произнёс: – Приятно было увидеться, дорогой! Звони, если что, не стесняйся!

12. Судьба человека

Водянкин чувствовал себя на подъёме. Никогда не служивший и миновавший в свое время даже военной кафедры, он удивительно хорошо чувствовал себя в офицерской форме, перед строем добровольцев. Близорукий, он не видел лиц стоявших перед ним людей, но он знал, что они его поймут. У него были припасены жестокие, но действенные аргументы.

– Господа! Я не буду вам ничего объяснять! Я не буду вас пугать! Я не буду вас призывать! Потому что вы и сами всё понимаете! Потому что у нас нет другого выхода: или мы все вместе вернём себе то, что имели, и отомстим, или нас всех поубивают! Или мы остановим пироговскую банду или нам всем придётся драпать до самого Тихого океана! Никто, слышите, никто не будет воевать за нас! Максимум, чем нам могут помочь американцы и европейцы – это деньги и оружие. Наша судьба – в наших руках, господа! – кричал он в холодный утренний воздух.

…Сергей Яхлаков перестал верить в акции и Россию одновременно, сразу после легендарного краха «Роснефти». В своё время он вложил в это дело кучу денег и уже рисовал себе в воображении счастливую жизнь рантье. Советы продуманных друзей, туманно рассуждавших о «политизированности» акций, он целенаправленно пропускал мимо ушей, полностью полагаясь на оптимистичные прогнозы центральных каналов. И даже когда нефтяной бум кончился, а акции стали тихонечко падать, Сергей упорно за них держался и даже скупал их, надеясь на скорую смену тенденций. И даже взял кредит, чтоб купить их, пока, как выразился один эксперт (посмотреть бы сейчас в его глаза!) «не завершилась коррекция вниз». Однако в какой-то момент ситуация совсем вышла из-под контроля. Сергей никогда не следил за политикой, считал её чем-то глупым и ненужным. Смутно помня Горбачёва, он более-менее сносно запомнил Ельцина и хорошо – Путина. Потом он как-то потерялся: сначала скороспелая женитьба, куча кредитов, ипотека, попытки закрутить какой-то бизнес, пьянки и сноуборд, рождение дочки, новые кредиты, работа круглые сутки, потом заболела дочка, потом – умерла, потом – развод. Дальше личный ад Сергея Яхлакова воссоединился с общероссийским: «чёрная среда», которой и завершилась пресловутая «коррекция вниз», мигом превратила его в банкрота. На «митинги солидарности акционеров» он не ходил, пил дома, пока к нему не пришли приставы и не предложили покинуть помещения: он несколько месяцев не выплачивал проценты по ипотеке и сказать им ему было нечего. Он переехал жить на родительскую дачу, счастливо избежав встречи с другими приставами, активно интересовавшимися его личностью. Телефона на даче не было, за мобильник платить тоже было нечем… Короче говоря, когда спустя несколько месяцев тупого летнего безделья, украшенного лишь методичным пропиванием вывезенного из конфискованной квартиры имущества, он пешком возвращался в город, его изумлённому взгляду предстала колонна аккуратных танков и бронемашин с символикой НАТО, которая нагнала его у стеллы с надписью: «Воронеж».

«Хэллоу!», – кричали ему аккуратные солдаты из машин.

Сергей опешил, автоматически помахал им рукой, прошептав ответное «Хеллоу».

…До города он доехал в кузове красивого грузовика, от волнения и стресса вспомнив азы английского и активно общаясь с улыбчивыми итальянскими «миротворцами». Идти было, собственно говоря, некуда. Сергей выспросил где находится штаб миротворцев, и, сняв пыльную бейсболку, пошёл записываться в «полицаи».

«Полицаями» в народе стали называть тех, кто пошёл работать в созданные «миротворцами» соединения Добровольной Народной Полиции. «Миротворцам» совсем не хотелось долго сидеть в России, поэтому быстренько разоружив непокорных и обеспечив реализацию решений Рижской конференции, они удалились, возложив контроль за ситуацией на местные власти.

Яхлаков, хоть его опыт военной службы ограничивался военными сборам, а представление о функционировании органов безопасности – разовой ночёвкой в «обезъяннике» из-за драки в сауне, быстро освоился и сделал стремительную карьеру. Спустя несколько месяцев службы его вызвал к себе «мистер Бринкли», таинственный куратор вновь созданных органов безопасности по линии ЦРУ США (по решению Парижского совещания стран НАТО, именно США отвечали за формирование новых спецслужб на всей территории России, даже в зонах, контроль над которыми взяли на себя европейцы).

Бринкли не стал темнить, а, прикрыв дверь в свой кабинет, на хорошем русском языке сделал Яхлакову предложение, от которого он не смог отказаться: в числе других сотрудников ДНП ему предложили принять участие в «спецоперации»: в заброшенном свинарнике колхоза «Красное Знамя» предстояло расстрелять несколько десятков бывших сотрудников ФСБ, МВД и других спецслужб России, занимавших командные должности и не перешедших своевременно на сторону союзников. Выпив немного водки, Яхлаков рассудил, что пути назад всё равно уже нет, и со спокойным сердцем нажал на гашетку пулемёта, когда настала его очередь.

Так он сдал свой экзамен и получил путёвку в Учебный центр ДНП, а потом – место Начальника Тульского Губернского Управления Народной Полиции. Там он снова женился и исправно посещал все балы новой губернской элиты.

…18 июля, день пироговского путча, он встретил на рабочем месте, получив неприятное известие за игрой в любимую «стрелялку».

– Сергей Василич, в Рязани переворот! – «адъютант его превосходительства» Борис Карпухин ворвался в кабинет шефа весь красный от возбуждения, – Юркевича арестовали! Пирогов издал манифест о возрождении России и призывает всех поддержать его!

Яхлаков не сразу осознал весь ужас происшедшего.

– Представляете, Сергей Василич, конец генералу! Больше его рожи поганой век не увидим! – радовался Карпухин.

В это время Яхлаков прямо почувствовал, как у него поднимается давление. Ему стало жарко и страшно. Впервые за всё время вспомнился гадкий запах свинарника колхоза «Красное Знамя», спусковой крючок пулемёта под пальцем и молчаливые сутулые фигуры в чёрных повязках вдоль стены.

Тогда бы все обошлось совсем гладко, если бы вдруг один из стоящих у стены не прервал молчание и заговорил с ним:
– Я знаю… Что ты русский, наш… Неужели ты не понимаешь, что творишь? Бля, ну было же уже такое, было! Потом всё равно таких как ты выловим и за яйца пове…

Яхлакову на секунду стало страшно, но он собрался и яростно и даже с удовольствием заткнул говоруна свинцовым кляпом. «Сука, ещё поучи меня жизни!», – подумал он тогда и, поймав глазами удовлетворенный кивок чернокожего куратора, снял руки с пулемета и пошел в палатку за свинарником, где взял со стола банку кока-колы и сел в шезлонг…

– Ты что несёшь, а? Ты что, не понимаешь, Карпухин! – взорвался он и, как бывало во время особо нервных ситуациях, его буквально затрясло, – Ебанат, поднимай всех! Быстро! Тревога! Блядь! Машину, срочно!

Мысли понеслись вскачь и во все стороны сразу. Надо срочно звонить Машке, чтоб собрала вещи на всякий случай. И из сейфа забрать деньги, носить с собой, мало ли что. Съездить срочно к губернатору и потом решать, что куда. И позвонить Куратору.

С этого он и начал. Схватил коммуникатор и назвал пароль. Пошло соединение. Ответа не было. «Суки!», – выругался Яхлаков, бросил в портфель связку денег и кластер с кредитками из сейфа, выскочил из кабинета, на ходу натягивая фуражку.

…В тот день он так и не смог дозвониться до Куратора. Губернатор Берёзин был в разобранном виде и только рассеяно моргал глазами. Архиепископ Макарий куда-то исчез («Повесить пидора бородатого! Повесить первым!», – мстительно думал Яхлаков, слушая невнятный лепет епархиального секретаря Николая Голубенко), телецентр оказался обесточенным. Мэр города пропал с концами, и попытки разыскать его ничего не дали, тем более, что посланные на розыск сотрудники тоже куда-то пропали. Начальник губернского бюро Тайной Полиции Гена Борейко так и не вышел на связь, что было неудивительно: уж больно гнусный был человек. Яхлаков понял: из всего начальства в затаившемся городе ещё как-то функционировал только он.

Задыхаясь от ужаса, Яхлаков отдавал команду за командой, мельком слушая новости и понимая, что приказывать скоро будет некому. Рязанский канал молчал, а «Московия-ТВ» передавало какую-то чушь. Мятеж был столь грандиозным и неожиданным, что подавить его без военной силы было невозможным. Вот только ближайшие вооруженные силы находились в соседних государствах – Русской Республике вооруженные силы по Рижским соглашениям не полагались.

В какой-то момент, бессонной ночью, сидя перед кричащей телепанелью со стаканом виски, Яхлаков вдруг подумал: «Господи, как я вообще оказался в этом городе? В этой форме? Какого чёрта я вообще полез во всё это? Зачем?». И ему почему-то вспомнилось, как он сидел вот так вот ночью, в своей квартире, слушал кричащий телевизор и верил, что акции «Роснефти» будут расти и станут залогом его счастливой старости. От бешенства он со всей силы стукнул кулаком по столу. Захотелось выть и жать и гашетку. «Суки, суки, суки!», — повторял он…

На второй или третий день, когда ситуация стала критической, жена была отправлена к маме в загородный поселок, а в пустых коридорах полицейского управления остался только он и пятеро мрачных полицейских из спецроты. На заваленном окурками и объедками столе зазвонил телефон.

– Яхлаков, ты чего там суетишься, а? – услышал он в трубке голос полковника Пирогова. Яхлаков узнал его сразу. Они были шапочно знакомы, встречались в Рязани, во время совещаний. Обычные встречи коллег. Помнилось, Яхлаков часто думал, глядя на открытое и честное лицо начальника отряда полиции особого назначения: в каком свинарнике сдавал свой экзамен этот бравый перец.

– Ты что, собираешься погибнуть за евросоюзников, да? Героем хочешь стать? Генералом, блядь, Власовым? Сдавайся, всё будет кругло. Иначе я тебе всё припомню, публично судить будем, понял?
– Самого тебя судить будут, понял? Не таких ломали! Пошёл нахуй, пидор сраный! – Яхлаков бросил трубку. Его трясло.

«Надо драпать! Сейчас! Немедленно! К своим!», – эта мысль, последние дни маячащая на заднем плане, вдруг заполнила всё сознание. Тогда он даже не обратил внимания, что своими – окончательно и навсегда – для него стали европейцы и американцы, украинцы и казахи, все те, кто готов был встать на пути его недавних товарищей из Рязанского ОПОНа.

Над городом летали вертолёты, связь не работала. Под окнами Управления полиции начала собираться толпа, мелькнул трехцветный флаг со споротым гербом Русской республики. «Так, хватит героизма!», – Яхлаков допил стакан виски и в полузакрытую дверь крикнул: «Собираемся быстренько! Машину готовьте!». Послышался топот, Сергей зашёл в комнату отдыха, остановился перед шкафом и задумчиво поскрёб заросший подбородок. Потом снял пропахшую бессонницей и ужасом форменную рубашку, измявшиеся брюки и обтёрся полотенцем. Извлёк из шкафа свою парадную форму с медалью «За службу Русской Республике» и запасную белую рубашку, ещё пахнущую покоем и благополучием. «Суки драные, я вам покажу ещё, я ещё вернусь!», – подумал он, затягивая галстук и поправляя аксельбанты. По ощущениям, бриться времени не было. Он кинул в портфель свёрнутые джинсы и клетчатую рубашку, натянуто улыбнулся своему отражению и вышел из комнаты отдыха.

…Когда из ворот Управления выехали три машины – чёрная «бэха» начальника полиции и два «хаммера» с мигалками – толпа перестала галдеть и замерла. Парадная дверь управления открылась, и из неё вышел Яхлаков. Он был в парадной форме и с небольшим портфелем в руках. Оглядев толпу, он неспешно бросил портфель на заднее сидение, а потом, нарочито расслабленной походкой, приблизился к толпе. Два напряжённых спецротника последовали за ним, боязливо целясь в толпу автоматами.

– Что такое, граждане? Что за собрание такое? – прохрипел он. Спохватившись, прокашлялся и продолжил общение с народом нормальным своим голосом: – Какие-то вопросы есть? Ждём кого-то? Люди молчали, боязливо глядя на дула автоматов.
– Расходитесь по домам, граждане! Не верьте вражеской пропаганде, правительство Республики уже взяло ситуацию под контроль! – зачем-то сказал он.

Над площадью пролетел вертолет. Яхлаков, пригнувшись, побежал к машине, за ним затопали спецротники. «Трогай!», – прокричал он, запрыгнув в прохладное нутро лимузина. Захлопывая дверь, он услышал свист и какие-то крики.

…Последующие дни бегства запомнились ему плохо. Хаос накрывал губернию за губернией. В Нижнем Новгороде, куда он добрался уже в кузове грузовика в обществе таких же как он мрачных и злых мужиков, надо было определяться: лететь в Казахстан или контролируемые им территории Оренбуржья, Калмыкии, или на Урал. Или в другую сторону, в Украину или вообще в Питер или Архангельск. Европа самолёты не принимала, исключение было сделано только для европейских авиакомпаний, срочно вывозивших граждан Европейского Союза, имевших легкомыслие оказаться в эпицентре политического урагана.

По ряду причин было принято решение лететь в Екатеринбург, а дальше пробираться во Владик. Возможно, это решение спасло им жизнь. Лайнер с кучей всякого народа вместо Питера сел в мятежной Рязани. Между прочим, нижегородский губернатор вместе с начальником полиции тоже летели в этом самолёте. Судьба их была печальна…

…В Екатеринбурге прилетевших довольно долго допрашивали, вывезя под конвоем в какую-то заброшенную промзону, спешно оборудованную под лагерь беженцев. К Яхлакову вопросов было немного, после второго допроса его переправили в пансионат на берегу одного из челябинских озёр. Там он пришёл в себя, и даже, к своем удивлению, дозвонился до тёщи. Марина Витальевна скороговоркой доложила, что у Маши всё хорошо, что она уехала к тётке в глухую деревню, потому что его, Яхлакова, все ищут, а губернатора Берёзина увезли в тюрьму. Борейко, говорят, поймали и расстреляли. Оплакивать начальника губернской тайной полиции Яхлаков не стал, хотя судьба коллеги, конечно, вогнала Сергея в глубокую задумчивость. На всякий случай он не стал рассказывать, проводившим опрос офицерам, о своём высоком звании. Во время бегства он решил, что в случае весьма возможной встречи с пироговскими спецслужбистами удобнее прикинуться рядовым, а в случае победы он всегда сможет доказать свои прошлые заслуги.

…Сергей Яхлаков стоял на плацу в новенькой форме с нашивками Добровольческого корпуса им. Б.Н.Ельцина и слушал выкрики долговязого агитатора. Будущее было туманным, но явно пахло кровью. Русской кровью. И он вполне был готов проливать её под любыми знаменами. Рассуждать о причинах и следствиях ему точно не хотелось, для себя он придумал объяснение: такова его судьба, судьба человека.

13. Настоящий полковник

…Коммуникатор включился и голосом секретарши Машеньки громко закричал:
– Сева, балбес, быстро в редакцию! А лучше сразу вали к Водянкину, он тебя ждёт, там что-то суперважное! У тебя максимум сорок минут времени!

Вот самое гадкое в оставлении случайной женщины дома – это необходимость как-то тактично от неё избавляться утром, потому что надо идти на работу, да и вообще, хочется как-то войти в новый день и не заморачиваться проблемами дня ушедшего. «Вечность – это время между тем, когда ты кончил, и когда она ушла», – вспомнил Сева какой-то древний анекдот и отправился умываться, решив пренебречь бритьём.

Челябинская звезда нарочито-сонным голоском пыталась изобразить маленькую девочку, но этот образ больше не был востребован циничным потребителем. Утро было безжалостно и однозначно свидетельствовало: малышке в любом случае больше двадцатипяти, и опухшее сонное лицо менее всего вызывало чувство умиления, на которое рассчитывала его обладательница. «Меня срочно вызывают к Водянкину! Вот что за люди!», – в слух расстраивался Сева, разглядывая свою опухшую физиономию.

Провозившись со сборами и выпроваживанием случайной любовницы, Сева едва успел вбежать в приёмную Водянкина ровно в том момент, когда хозяин кабинета попросил запустить журналистов. Кроме Севы, в кабинет вошли телевизионная группа Всемирного Уральского Телевидения и это могло обозначать только одно: запуск какой-то очередной сенсации.

Водянкин проводил их в комнату отдыха, расположенную за аскетически обставленным безликой мебелью кабинетом. Там уютно пахло коньяком и спокойствием, а за изящным столом обнаружился здоровенный коротко стриженный детина в новенькой военной форме. Удивительны в нём были две вещи: фантастический загар, ровный и глубокий, какой возможен только от постоянного пребывания на солнце, и синяя нашивка с надписью «Добровольческий корпус им. Б.Н.Ельцина». Про такой корпус Сева ничего не слышал, и прилив любопытства окончательно разбудил его.

– Господа, хочу представить вам нашу новую звезду, – при этих словах Водянкина детина как-то глупо хмыкнул и, казалось, засмущался. – Полковник Сергеев, командир формирующегося корпуса имени Бориса Ельцина.

…На самом деле его звали Георгием Синько. В российские времена он окончил офицерское училище и даже успел послужить в Чечне, во время второй войны. Потом его несколько раз перебрасывали с места на место. Во время кризиса, который застал его в военной части под Челябинском, он повёл себя так, как и большинство других офицеров российской армии: ждал, что будет дальше. А дальше было вот что: улыбчивый француз из миротворческих сил пожал ему руку и выдал конверт с тремя тысячами евро на первое послеармейское время. Так капитан Синько остался без работы. Мыкался он несколько месяцев, пока его каким-то непостижимым образом не нашли представители новой власти и предложили на следующий день посетить офис в центре города, где его ожидал с интересным предложением некий Джерри Бергман, представитель «Логейт Интернейшнл», как было указано на изящной визитке.

Позже Георгий узнал, что лондонская компания Logate International являлась крупнейшим вербовщиком добровольцев во всевозможные охранные структуры и формирующиеся колониальные органы власти в Африке. Подряд на эту деятельности компания получила от европравительства. Слово «колонии», конечно, было под запретом, но фактически речь шла именно о колониализме.

Подписанию «Пакта ответственности» предшествовала серия международных конференций по Африке. По первоначальному проекту предполагалось, что Африка будет поделена на зоны ответственности между странами Европейского Союза и США. Однако уже на Гаванской конференции ООН по проблемам Африки, правительства Бразилии, Индии, Китая и Японии потребовали своей доли. Раздел Африки задержал развал России. Собственно, гуманитарная катастрофа в Африке во многом спасла от оккупации Россию: здраво рассудив, что новые государства на построссийском пространстве смогут как-то самоуправляться под внешним наблюдением, а ситуация в Африке требует немедленного решения, международное сообщество приступило к разделу Африки стразу после Рижской конференции.

Итоговый акт был подписан в Парамарибо. Именно ему обязаны своим появлением Китайская Юго-Восточная Африка и Индийская Восточная Африка, а также Бразильская Юго-Западная Африка. Вслед за ударными силами армий стран, уполномоченных ООН на проведение гуманитарной операции в Африке, на континент начали перебрасываться всевозможные частные параармейские формирования, долженствующие охранять коммерческую недвижимость, поддерживать усилия армии и сил безопасности. Офицеры распущенной российской армии стали подлинной находкой в этой ситуации. Их перебрасывали в Африку с помощью частных вербовочных фирм и уже там, вдали от зануд из Европарламента им предлагали фактически подменить собой европейские войска. Короче говоря, прибыв в Судан, Гоша начал быстро делать карьеру. Сначала он охранял какой-то строящийся завод, потом его отправили уже начальником в Родезию, где он и получил предложение стать майором в формирующихся Вооружённых Силах Европейской Зоны Африки. Официально считалось, что костяк этой структуры составляют добровольцы из стран Евросоюза, но фактически армия комплектовалась контингентом из Восточной Европы. Жора получил удостоверение на имя черногорского гражданина Джорджи Христича и майорские погоны ВСЕЗА. Его отправили в недавно сформированный полк «Король Уильям», базирующийся в Центральной Африке.

Служба шла хорошо, он жил в симпатичном коттедже в военном городке и имел разнообразные награды за боевые операции против «бандитов», как для удобства называли остатки африканских армий, не пожелавших сложить оружие и продолжавшим партизанить в джунглях. Ситуацией на далекой Родине он не интересовался, более того, исправно застукивал в контрразведку всех тех русских, кто любил на досуге порассуждать на тему «негры вот в лесах воюют, а мы даже сопротивляться не стали, еще и в наёмники подались!». Делал он это не из какой-то подлости, а по глубокому убеждению. Командир полка, английский полковник Тимоти Хаттон произвёл на него такое сильное впечатление, что Синько захотелось тоже когда-нибудь стать таким вот джентльменом. Поэтому он научился играть в гольф и даже штудировал всевозможные пособия по этикету. Ему хотелось быть бравым британским офицером, героем Киплинга и носителем цивилизации в нищей и опасной Африке. Быть же русским офицером ему не хотелось категорически. Поэтому он подходил к службе с точки зрения интересов Британии и Европы, полагая любые пророссийские настроения опасными и даже преступными.

Как-то после возвращения с очередного рейда в джунгли его вызвали в штаб, в кабинет начальника контрразведки, бравого португальца Лазариу Диаша.

– Скажите, майор Христич, вы следите за положением дел в бывшей России? – спросил Диаш без всяких предисловий.
– Никак нет! – бодро ответил Гоша, судорожно размышляя, к чему всё это говорится. Среди русских ходили неприятные слухи: после того, как несколько русских наёмников ушли в джунгли, где присоединились к туземным формированиям и организовали ряд успешных атак на колониальные силы, командование ВСЕЗА собиралось всех проверить и неблагонадёжных изолировать. «Так вот, дорогой майор, ситуация там осложнилась!», – в углу комнаты возникла голографическая карта Западной Евразии, по которой поползли разноцветные стрелочки и надписи. «Некоторое время назад некто Пирогов, полицейский из Рязани, поднял мятеж, захватил Москву и сейчас пытается возродить Россию. Господин майор, что вы думаете по этому поводу?», – Диаш подошёл вплотную к стоящему навытяжку Жоре. «Я думаю, что нарушение условий Рижских соглашений приведет к кризису!», – отчеканил тот.

«Так и есть, кризис уже случился и в ближайшие недели ожидается его эскалация. Поэтому у меня к вам предложение от нашего командования: поехать в командировку в Россию, вот сюда, – Диаш ткнул в центр пылающей карты стеком, – на Урал, чтоб помочь верным соглашениям силам оказать сопротивление мятежникам. Сумму вашего гонорара, бонусы и страховочные условия, в случае вашего согласия, вы обсудите в Варшаве, где находится кризисный штаб. Нам там нужны верные и смелые люди, господин майор! Понимаете? Верные и смелые! Такие как вы!».

Жора не привык отказывать просьбам командиров и на следующее утро отбыл в Европу. В Варшаве его ввели в курс дела, озвучили впечатляющую сумму и завлекательные условия контракта, после чего, имея в кармане документы на имя полковника армии Уральской Республики Владимира Сергеева, он и прибыл в Екатеринбург, где принял на себя командование формирующимся корпусом имени Ельцина. Контингент, который он обнаружил на военной базе под Екатеринбургом, его вполне успокоил: это были озлобленные мужики, которым уже нечего было терять.

С местными военными он никак не пересекался, а курировал весь проект с корпусом госсекретарь Водянкин. Он де предложил Сенько-Сергееву выступить с грозными духоподъёмными заявлениями в средствах массовой информации, заявив о боеготовности корпуса имени Ельцина…

– Господа, сначала полковник расскажет нам о себе и о формируемом подразделении, а потом можете задать ему какие-то вопросы. Ясно?

Журналисты молча кивнули, миниатюрная камера приветливо мигнула красным глазком.

Сергеев откашлялся и начал:
– Значит, я, как вам сказали, полковник Сергеев. Значит, хочу вам доложить, что по решению уральского правительства… да…вот…значит был начат… ну сформирован уже короче… Добровольческий корпус имени Ельцина. Да… Значит, почему именно Ельцина? Значит, рассказываю. Ельцин был первым президентом России, так? И он был первым, кто сделал решительный шаг навстречу её демонтажу… Вот… Ну, то есть, враги не дали довести ему дело до конца и вот… Значит, процесс затянулся… Да. Но мы, уральцы, помним своего земляка, дошедшего до Москвы и показавшего… этим… москвичам… москалям, кто в доме хозяин. И во всём мире он известен, да! – было очевидно, что полковник старательно воспроизводит некие тезисы, написанные Водянкиным.

Сергеев потел и тяжело дышал, но мужественно глядел в камеру.
– Известен как демократ! Как борец за свободу народа от кровавой клики московских палачей! Значит, поэтому мы, ну… то есть ну вот уральские патриоты… Военные… Решили, что вот, ну, надо как-то собраться всем и дать отпор этим… Этим сволочам и узурпаторам! Которые тянут свои лапы к вольному сердцу Урала… Несут смерть и разрушение народам Евразии…

Сева слушал Сергеева и впадал в какую-то задумчивость, которая постоянно находила на него, когда приходилось выслушивать лозунги. Вот, например, сидит перед ним здоровый русский мужик, военный. Несёт какую-то несусветную ахинею про Ельцина. А явно ведь присягал когда-то и Федерации, тому самому Ельцину, борцу за свободу… А может ещё и Союзу. Ну, во всяком случае, каким-нибудь скаутом-октябрёнком или как там у них это называлось, был. И вдруг – на тебе. Сидит такой самоуверенный болван и чешет что-то про кровавую московскую клику палачей. Интересно, тоскует ли он по Родине? По великой стране?

Сева всматривался в нарочито-мужественное, плакатное какое-то лицо Сергеева и ему подумалось: нет, нет у него никакой ностальгии. Ностальгия по Союзу тянулась, пока была Россия, его преемница, немногим уступающая по территории. А вот когда не стало России – люди сразу забыли и Союз, и Россию. Как отрезало. Наверное, в этом причины упадка Римской империи, точнее – равнодушия к её наследию со стороны тех, кто пас баранов на Форуме и растаскивал на сортиры храмы и дворцы. В этом-то и отгадка: римляне веками курочили древние здания, разбирали их на кирпичи и пережигали имперский мрамор в известь, потому что они не чувствовали никакой внутренней связи со всеми этими храмами и статуями. Для них это была просто среда обитания, как лес и поле, как река и море. Поэтому можно и лес рубить, и колонны ломать, и колодцы копать и куски мрамора пережигать на известь.

Пока был жив хоть призрак Империи, просто ощущение, что вся эта помпезная требуха имеет хоть какое-то отношение к современности, является её фундаментом, и вот эти все величественные императоры прошлого – как бы предшественники нынешнего, каким бы ничтожным он ни был.

Вообще, в некие осевые моменты, когда величие переходит в упадок, величайшими государствами вполне успешно руководят полные ничтожества, власть которых покоится на унаследованном от прошлых властителей авторитете. И ведь именно они обычно остаются в памяти поколений, как добрые правители из добрых старых времён. Но потом чреда ничтожеств приводит к окончательному краху, и вся эта фанаберия начинает интересовать только историков, да и то через многие годы, потому что современникам тошно смотреть на своё ничтожество на фоне хрестоматийного величия предков. С другой стороны, чем хуже идут дела, тем громче прославляются древние доблести. Ну, чтоб задрапировать военными знаменами прошлого убогие поражения настоящего. Так и сейчас: нет ни Союза, ни России – и кроме тоски, ничего их артефакты не рождают. Даже какую-то неловкость… Вот реально, что мог испытывать безграмотный житель средневекового Рима ко всем этим мраморным истуканам с надписями? Ничего, кроме христианского стыда за их наготу. Уж точно не чувство родства. Поэтому он их стыдился и при случае не отказывал себе в удовольствии утопить нагую мраморную бабу в выгребной яме или оттяпать бесстыднику его бесовскую башку. Но это не ненависть, нет. Скорее, постепенное исчезновение остатков прошлого проходит на фоне полного равнодушия населения. С этим же связан и упадок Православия. Десятилетия казённого торжества, натужного возрождения и принудительного воцерковления, а потом – невиданное моральное падение, по сравнению с последствиями которого даже большевицкий террор меркнет.

– И значит, вот… Честные люди со всей… ну изо всех стран, оккупированных Пироговым, вот они собрались на Урале, и заявили… ну, значит, что готовы отомстить… И бороться… И я, значит, вот по поручению правительства был назначен… Ну как бы курировать этот проект, — Сергеев выдохнул и с надеждой посмотрел на Водянкина, – Всё?
– Замечательно, просто замечательно, господин полковник. Вопросы есть?
– Численность корпуса и вооружение? – бойко спросила девочка с телевидения, восторженно глядя на бравого полковника.
– Значит, численность – это секрет. А вооружение, значит, самое современное. Новейшие вертолёты и скоростные танки. Пусть, значит, москали готовятся… Мы готовы к бою!

«Ну вот и заголовок готов!», – подумал Сева и весь будущий материал, от заголовка до содержания стал ему ясен и очевиден. Можно было возвращаться в офис, да и по дороге уже можно наговорить текст какой-то, потом только поправить.

Водянкин хотел что-то ещё сказать, но его коммуникатор включился и Сева увидел на экране лысого и неприятного мужчину, впрочем, широко известного: главный теоретик уральской идентичности – Михаил Сергеевич Жабреев. Водянкин явно не ждал звонка, но, послушав несколько секунд собеседника как-то странно улыбнулся и жестом указал всем на дверь, спешно пожав руки Севе и полковнику.

14.Теория и практика

…Михаил Сергеевич Жабреев всю жизнь считал себя русским интеллигентом. Даже в детстве он хотел быть только интеллигентом, о чём, к радости родителей и их гостей, публично заявлял начиная с пятилетнего возраста. Его родители, к слову сказать, были инженерами и, что вполне предсказуемо, всё детство прошло под гитару и стихи Окуджавы.

В итоге, в самом конце восьмидесятых он поступил на философский факультет. Некоторое время он чувствовал себя весьма комфортно, но потом со страной, где он жил стали происходить изменения, своё отношение к которым он не мог однозначно сформулировать. Сначала рухнул Советский Союз и Михаил Сергеевич даже радовался подобному развитию событий, потому что всем сердцем поддерживал Ельцина и идею российского суверенитета. В мрачном и неуютном 1992 году он защитил кандидатскую по модному ещё Бердяеву и начал тихонечко преподавать.

Девяностые годы пронеслись скомкано, Михаил Сергеевич успел жениться, стать отцом, защитить докторскую и развестись.

…Точнее, жена ушла от него. Случилось это как-то неожиданно. Жена у него была чрезвычайно красивой девушкой из семьи преподавателей. Она консультировались у Жабреева по кандидатской, так и познакомились. Несколько лет они жили в его заваленной книгами однокомнатной квартире (тогда такие квартиры ещё продолжали называть «хрущёвками») с продавленным, бабушкиным ещё, диваном. В стране случались кризисы и дефолты, но всё это проходило мимо их подёрнутого пылью гнезда. Михаил Сергеевич писал диссертацию, Наташа (а звали её Наташей) успела поменять несколько разных занятий и к концу девяностых работала специалистом по пиару в некоей фирме, названия которой Жабреев так никогда и не сумел запомнить – что-то вроде «ИнвестРесурс» или «СтандартАльянс». Туда её устроил сразу после рождения ребёнка некий друг. Друг этот, меду прочим, всё больше и больше беспокоил Михаила Сергеевича, но он пытался убедить себя, что беспокоиться решительно не о чем: мол, интеллигентная женщина не может сидеть дома, должна работать и развиваться. По большому счёту, он просто подвёл теоретическую базу под весьма неприятный для его самомнения факт: жена его приносила в дом гораздо больше, чем он и фактически содержала их семью.

Наташа всё чаще задерживалась допоздна на работе, где, по её словам, чуть ли не каждый день случались корпоративные праздники и семинары с фуршетами. Всё чаще по выходным она уезжала на бесконечные тренинги и семинары, постоянно «моталась по командировкам» и могла вдруг сорваться и уехать на курорт «с девчонками». Михаил Сергеевич делал вид, что всему верит и покорно нянчился с ребёнком (когда маленькую Свету оставляли ему, а не бабушке с дедушкой). В день, когда Ельцин выступил со своим знаменитым «я устал, я ухожу», Михаил Сергеевич как раз сидел дома один, мрачно размышляя о том, как ему сделать предстоящий новогодний праздник менее тоскливым. Ехать к престарелым родителям и выслушивать их красноречивые вздохи было невыносимо. Наверное, из-за этого отвратительного ощущения себя рогоносцем, он и не обратил внимание, что в стране происходила очередная революция.

После нового года Наташа, вернувшаяся аж с Бали, наконец, положила конец неопределённости: тот самый друг «наконец развёлся со своей женой», и они «в ближайшее время поженятся, и Свету заберут». У друга, как выяснился, был коттедж, огромный джип, несколько магазинов и детей от прошлых браков. Так они и расстались… Он остался жить в ставшей совершенно запущенной без женского присутствия берлоге. После разрыва с Наташей Михаил Сергеевич сократил своё общение с противоположным полом до необходимого минимума, подводя под это своё настроение теоретическую базу самого широкого свойства – от похабных анекдотов и народных поговорок, до тщательно выбранных цитат из Ницше, книг Розанова, Вайнингера и Климова. Так в его мозгу возник образ любимой и ненавидимой шлюхи, нашедший в последствии любопытное воплощение.

Его коллеги умудрялись неплохо зарабатывать, преподавая и выступая, а он, по выражению одного коллеги, «не смог вовремя сориентироваться», поэтому жил скромно и тихо, во всяком случае, внешне. Внутренняя, как тогда модно было говорить, духовная его жизнь, была чрезвычайно бурной и иногда он даже начинал бояться, что просто сходит с ума.

Обилие свободного времени при отсутствии личной жизни склонило его к усиленным размышлениям о судьбах Родины, коим он и предавался с каким-то даже остервенением, заполняя картонные папки отбитыми на старенькой «Башкирии» статьями и заметками.

В какой-то момент он открыл для себя Интернет и с головой ушёл в бесконечные сетевые дискуссии. Потом завёл свой сайт, где вывешивал многостраничные статьи по различным актуальным (или казавшимися ему таковыми) темам. У него даже образовался достаточно широкий, по меркам тогдашнего Рунета, круг читателей и почитателей. Стилистически Михаил Сергеевич был блистателен: определения давал хлёсткие, мысли высказывал неожиданные и парадоксальные, язвил и подвернувшихся под руку оппонентов разносил в труху. Разносы удавались ему лучше всего: уж если он за кого-нибудь брался, то обычно критиковал несчастного подробно, многословно, с цитатами и ссылками, но с такой уничтожающей издёвкой, что несколько раз его грозились побить и только географическая удалённость от оппонентов спасала его от возможных травм и физических унижений.

Никаких денег всё это не приносило, зато доставляло массу удовольствия и придавало совершенно никчемной жизни Михаила Сергеевича видимость смысла, а самому ему дарило ощущение востребованности. Говоря прямо, никакой положительной программы у Михаила Сергеевича никогда не было. Сначала он возненавидел капитализм и довольно долго метался между социал-демократией, неомарксизмом и национал-коммунизмом, с разных сторон нападая на ненавистный строй, который кое-кому даёт возможность иметь коттеджи и чужих жен, а кому-то – шиш с маслом. В итоге он пришёл к какому-то антиэкономическому мышлению, главной аксиомой которого была горячая неприязнь к капитализму, при полном отсутствии какой-либо конструктивной экономической программы.

С другой стороны, преподавая русскую философию, он неизбежно размышлял о судьбах России и постепенно прошёлся по всем возможным и невозможным мировоззрениям – от просвещённой, хотя и нудной, бердяевщины, через православие самых разных оттенков, через асфальтное язычество к неонацистской мистике и потому уже к какому-то язвительному и всеотрицающему нигилизму, впрочем, драпирующемуся в патриотические одежды. Читатели растаскивали хлёсткое многословие Михаила Сергеевича по своим сайтам и блогам, находя что-то своё и почитая его любопытным мыслителем. Но сам он толком не знал, чего же он в конце-то концов хочет, и куда бы хотел повести Россию, если бы ему дали (что уж греха таить, иногда перед мутноватым зеркалом в мрачном своём коридоре принимал он величественные позы, представляя себя всероссийским фюрером).

В процессе этих размышлений он отрастил бороду, которая удачно дополнила лысину, поселившуюся на голове ещё в православный период. После ухода от православия он позволил себе некий эпатаж – побрился на лысо (проплешина приобрела изрядные размеры и стала уж совсем невыносимой), отчего стал похож на Шандора Ла Вея. Да, было и такое, несколько месяцев Жабреев с упоением предавался интеллектуальному сатанизму и, находясь в подобном состоянии духа, даже написал эссе «Правда Сатаны». Впрочем, длилось это помутнение духа недолго и было больше внутренним процессом, так как по своему обыкновению, от чётких выводов Михаил Сергеевич уклонялся и читатели мало что поняли из туманных речений. …Но главное, в нём зрела какая-то глухая неприязнь к России и всему русскому. Он давил в себе это чувство, но оно лезло изо всех щелей. Его это удивляло и пугало, ведь себя самого он видел в туманной перспективе духовным наставником нации. Но, с другой стороны, русофобская бездна манила его, влекла в мрачные глубины мазохизма и самоотрицания. Он ненавидел Россию за то, что она недостаточно православна. С другой стороны, само православие казалось ему пугающим и антирусским, «жидовским». И поэтому он ненавидел Россию за то, что она слишком полюбила своё это самое православие. Опять-таки, антисемитизм тоже казался ему каким-то ущербным (запоздалый привет от Бердяева!) и эта цепочка размышлений снова приводила его к необходимости признать Россию уродливым монстром. Короче говоря, со всех сторон выходило, что Россия никуда не годится, и с ней надо что-то делать. Как-то ночью, колотя по клавишам и набивая своё очередное эссе, Жабреев вдруг осознал, что на самом деле он просто не понимает России, и что Россия для него – как ушедшая жена: непостижимая, притягательная, но совершенно равнодушная к нему шлюха. Мрачно улыбнувшись своему прозрению, он решил не загружаться и привычно уклониться от ненужных читателям признаний, но таким образом обрёл в глубинах своего нигилизма некую струну, которая явственно зазвучала и наполнила смыслом всё, ранее написанное.

Признавшись себе в своих тайных чувствах к Родине, он решил подойти к вопросу серьёзно и упразднить Россию. Теоретически, конечно. Времена стояли суровые и призывы к уничтожению России могли далеко завести, а Жабреев всегда был пугливым мужчиной.

Короче говоря, к моменту наступления Кризиса Михаил Сергеевич являл собой дешево и безвкусно одетого мужчину за сорок, с бородкой a la Троцкий и бритым черепом. Именно таким он встретил последнюю осень России.

…Была осень и обычно в это время уже изрядно подмораживало. Но, «в тот год осенняя погода стояла долго на дворе», и даже в конце октября дни выдавались замечательными. Михаил Сергеевич лёг спать поздно, писал очередную главу намеченной книги «Против России». Несколько опубликованных в Сети глав уже вызвали полемику, и впервые за его карьеру возникла впереди туманная перспектива быть опубликованным на бумаге, стать пусть и скандально, но всероссийски известным деятелем. Включив телевизор, он случайно наткнулся на внеплановые новости. За внешним спокойствием диктора и складностью произносимых вещей чувствовалось какое-то напряжение… Несколько дней Михаил Сергеевич наблюдал в Сети агонию Российской Федерации, круглосуточно ожидая, пока в потоке развлекательных передач и бесконечных кинофильмов что-нибудь путное расскажут по существу происходящих событий. Но телевизор откровенно и демонстративно отставал от реальности, как и все предыдущие годы. Пока…

…Пока в течении нескольких часов всё не прояснилось, и по всем каналам не зачитали обращения Международной Военной Администрации ООН. Россия опять сыграла с Михаилом Сергеевичем злую шутку: исчезла раньше, чем он успел предречь это в своей недописанной книге. Он впал в депрессию, тихонечко запил, пережив адские муки раскодирования, и на автомате читал свои лекции перед пустыми аудиториями.

Однажды после лекции к нему подошёл хорошо одетый человек с незапоминающимся лицом и предложил поговорить. К удивлению Михаила Сергеевича, разговор был приятным.

«Понимаете, мы внимательно за вами следим, Михаил Сергеевич… За вашим творчеством. Особенно интересен последний его этап… Россия себя изжила, вы это лучше меня понимаете и видите. Так вот, в ближайшие дни будет провозглашена Уральская республика. Но есть одна проблема – отсутствие какой-либо идентичности, идеологического базиса для разрыва с Москвой. Вы понимаете? Нам нужен яркий манифест, документ, который станет краеугольным камнем уральской самобытности… Понимаете? Вы сможете?».

Михаил Сергеевич был возбужден. Домой шёл пешком, потому что не ходил транспорт. Отопления не было, электричество постоянно исчезало, и поэтому он лихорадочно выбросил с антресолей пыльные тряпки и папки, в итоге розысков вытащив на свет божий древнюю механическую машинку. С удивительной проворностью снарядив её, он вставил в мрачный аппарат два листа, проложенных найденной на антресолях же копиркой (лента машинки была сухая и первая страница обещала быть нечитаемой). Слова полились из него с невероятной силой и мощью. «Сотни лет кровавые московские империалисты огнём и мечом подавляли свободолюбивую уральскую нацию. Но день справедливости пробил и кровавая тирания пала. Солнце свободы взошло над Великим Уралом!».

На следующий день Михаил Сергеевич пришёл в охраняемое офисное здание в Новом центре и, протомившись 20 минут в холле, вручил своему новому знакомому текст. Тот тут же изучил документ и посмотрел на Михаила Сергеевича как-то иначе. «Отлично! То, что нужно!». Дальше всё было как в кино: его привели в хорошо обставленный офис, дали в руки пухлый конверт, наполненный евро, напоили кофе, потом выдали новейший коммуникатор. Через пару дней, когда Михаил Сергеевич уже подумал, что про него забыли, коммуникатор включился и ему сообщили о высланной машине.

Короче говоря, когда открылся Съезд Народов Урала, Михаил Сергеевич сидел в президиуме, рядом с другими мужчинами и женщинами в хороших костюмах. Он зачитал свой манифест и, выкрикивая в зал заключительное «Да здравствует Уральская Республика!» увидел поднимающихся и аплодирующих людей. Это был долгожданный час его триумфа.

…Последующая его жизнь была наполнена бесконечными лекциями в различных городах мира, семинарами и круглыми столами, телеэфирами и бесконечным производством духовного хлама, который тут же становился основой уральской государственности, а частично ложилось в фундамент сибирской и дальневосточной суверенности. Михаил Сергеевич сам запустил в оборот определение «основоположник и виднейший теоретик философии уральской самобытности» и чрезвычайно гордился, когда его так называли посторонние люди.

Известие о мятеже в Рязани сначала никак его не заинтересовало, он как раз только что вернулся из Минска, где выступал на какой-то очередной конференции. Однако к моменту краха Поволжской Республики и Конфедерации, он уже был мобилизован и выполнял спецзаказ правительства, сочиняя бесконечные воззвания, наполненные самыми изощрёнными и гнусными проклятиями в адрес Москвы и рязанских мятежников. «Будь ты проклята, Москва, вавилонская блудница и город позора, город мошенников и сутёнеров, край проклятья и земля мерзости!», – он сбивался на какие-то уж совсем библейские проклятья, мучительно комбинируя в мозгу всё то, что писал и говорил в предыдущие годы. У него были свои резоны биться до конца: председатель КОК Жихов как-то показал ему перехваченное поскрипционный список НОРТа, в котором академик Жабреев значился среди политических и военных лидеров «сепаратистов». «Этих людей необходимо уничтожить в любом случае!», – так завершалось послание и Михаилу Сергеевичу стало не по себе. Ему выдали охрану и пистолет, но уверенности это не прибавило. Наоборот, больше стало злости и ненависти, первобытной и всепоглощающей. «Москва – это наше горе, «Россия» – это голем, слепленный московскими человеконенавистниками, чтоб держать в повиновении свободолюбивые народы Евразии! Гниющий труп москальского государства – это преграда на пути свободного развития не только наций Евразии, но и всего мира. Наша нынешняя борьба – это борьба свободы против рабства, демократии против тирании, культуры против варварства!», – диктовал он, читая на экране возникающий текст. «Надо срочно что-то делать с языком, а то как-то странно получается… Язык – дом бытия, мать его так. Дом не дом, но какую-то отдельную избушку точно надо начинать строить», – вдруг осенило Михаила Сергеевича, и он почувствовал себя гением. «Вот он, кол в грудь проклятому Кощею!», — и профессору Жабрееву привиделся уральский язык. Михаил Сергеевич нервно и театрально закурил сигариллу, подошёл к письменному столу. Как-то много месяцев назад он разговорился с одним филологом, на очередном симпозиуме по проблемам уральской идентичности. Какой-то полусумасшедший человек… Может и сумасшедший. Может, это как раз идеи приставучего языковеда и вынырнули из подсознания именно сейчас, когда Михаил Сергеевич так остро чувствовал внутреннюю пустоту своих словесных кружев. Точно, он как раз про язык и говорил… Помнится, сообщил кучу интересных сведений об уральском диалекте...

Он достал свою походную записную книжку, куда по старой привычке, записывал всякие приходящие в голову мысли и просто рисовал чёртиков, когда приходилось скучать на бесконечных заседаниях.

Что-то вроде он записал и тогда, со слов этого эксцентричного филолога. Просто, чтоб показать ему заинтересованность. Действенный метод, всегда работает! Ага, вот… Слава богу, записал самое важное… Значит так, районы распространения: Башкирия, часть Удмуртии, Пермский край, Свердловская область. Забытые названия… Челябинская область, Оренбуржье… Неважно. В чём там суть-то? Так, ага… «Наличие долгих гласных». Таак… «Редукция начальных гласных»… Отлично! И что-то про падежи ещё… Ага, вот «деградация падежной системы. Замена родительного падежа в управлении именительным, по существу нулевым падежом». Мудрёно, и для целого отдельного языка маловато. «Возможные источники влияния – восточные финно-угорские языки для которых характерно сочетание гласных типа: "уа", "уы" и т.д. (при отсутствии настоящих дифтонгов), самостоятельно развитие языка (2 случай)». Какой, интересно, случай? Ладно, разберёмся…

План учреждения нового языка вдруг привиделся ему во всей грандиозности, красе и выгодности. Надо будет поработать с диалектами, кодифицировать все эти «чё» и прочие «робить», ну всякие там окончания колхозанские… писать как слышится. Если писать фонетическими знаками, то получится почти белорусский! Кстати, создать Институт уральского языка… Гранты стопудово дадут под такое! Оканье как-то выделить… Или аканье? Да какая разница… присыпать это бажовской экзотикой и хантами-мансями… ну там татарского капнуть… украинского малость! Там большие наработки… В конце концов, в своё время евреи выучили иврит, так что можно заставить, если с детства учить. Взять украинский к примеру… Времени нет, но зато техника уже какая! Перевести на уральский коммуникации – и всё, выучат тихонечко! И писать латынью, вот! Это первым пунктом! Михаил Сергеевич нервно забегал по кабинету, потом снова сел в кресло и, открыв новый документ, включил клавиатуру и, по-старинке, тыкая пальцами на клавиши, напечатал заголовок: «К вопросу об уральском языке». Потом подумал и набил ниже «K vooprosu op uralskom jazyke». «Или jezyke?», — подумал он. Полюбовавшись графическим видом нового языка, он снова забегал пальцами по клавиатуре: Institut Uralskovo Jezyka imni Pavla P. Baszova. Чёрт побери, какая гениальная идея! А выглядит вполне самобытно, не хуже чешского или польского! Ну продумать, как писать шипящие – сочетаниями или всякие чёрточки на буквах рисовать. Разберёмся. Теперь главное, чтоб быстрее закончилась вся эта хрень с Пироговым. После такой бучи уральская самобытность будет на вес золота… если будет.

Он вздохнул и вновь принялся упражняться в употреблении изобретённого языка, написав самые важные для него слова: Akademih Uralskoj Okodemei Nauh Mihail S. Szabreev. Определённо, это имя будет вписано в новейшую историю Урала! «Вот такая у меня будет теория с практикой!», — победоносно заключил он и решил отправиться спать, рассудив, что утро вечера мудренее.

…Утром, очнувшись от сумбурного сна и прополоскав рот, Михаил Сергеевич соединился с Водянкиным и в нескольких фразах описал ему свой проект. К удивлению Михаила Сергеевича, которому самому его ночные идеи уже казались началом шизофренией, Водянкин внимательно выслушал его, а потом перезвонил и даже задал множество вопросов. «Знаете, этим надо заниматься срочно! Писать прокламации у нас есть кому, а вот эту тонкую работу можно поручить только вам. Значит, подумайте, сколько вам нужно людей, каких. Я подумаю, где будете работать.»

15. Отходы «Политзавода»

Осмысление всего произошедшего в последние дни наступило для Михайлова случайно и навалилось как-то разом. Случилось это после мучительного и тяжёлого допроса нескольких офицеров генштаба и полиции. Все вели себя по разному – кто-то матерился и призывал на голову «изменников» кары и проклятья, кто-то просто молчал, кто-то пытался превратить всё в шутку, возможно, не понимая, какими серьёзными для их будущей судьбы имеют эти тягучие моменты допросов.

Самым умным оказался бывший начальник полиции Челябинска Шевкунов. Уже допрошенный челябинским управлением КОКУРа, он сразу повёл двойную игру – с одной стороны, демонстрировал готовность к сотрудничеству, с другой стороны – ничего конкретно не говорил. Было очевидно, что он просто тянет время, ожидая развития событий. «Дурак какой!», — Михайлов был измотан и потому совершенно потерял интерес к психологическим играм с задержанными – «Может, прямо в лоб ему сказать, что про их говенный Русский Уральский Союз Офицеров всё мы знаем? Сказать, мол, если всё будет плохо… Ну для нас, в смысле, по-любому, не доживёт он до Пирогова. Тут же все продумано до деталей – один сигнал и все заключённые через секунду потравят газом как щенков».

Михайлов уже собрался ему это сказать, но потом решил отдохнуть и оборвав вялый разговор на середине, велел отвести Шевкунова в камеру. Почему-то вспомнился тот глупый студентик, который пытался устроить теракт в «Порто-Франко» и мерзкий осадок, оставшийся от разговора, снова всплыл.

Для разгрузки мозга Михайлов обычно ездил в казино. Жихов был осведомлён об этой привычке своего зама, но не сильно за неё ругал – знал, что Василий играет без фанатизма. Впрочем, это был неплохой компромат на всякий случай, оба это понимали и Михайлов даже внутренне радовался тому, что точно знает, что ему могут предъявить в случае чего. Обычно он играл в круглосуточном «Казино Руайяль». Это было проверенное место в стиле одного из старых фильмов про Бонда, с подслушивающей аппаратурой и множеством укромных мест для деликатных разговоров. Между прочим, и доход от него шел в секретный фонд КОКУР, о чём мало кто знал.

Василий сел за покерный стол и кивнул крупье. Потом вызвал официанта и, закурив, вскрыл карты…

Играл он «на автомате», почти всё время проигрывал, но сама игра его не занимала. Он продолжал прокручивать в голове комбинации, распутыванием которых он занимался по работе. И вот, после того как тарелки из-под закусок унесли, а очередная раздача принесла убогую пару шестёрок, он вдруг увидел себя со стороны.

«Как я вообще до всего этого докатился-то? В чине подполковника, ещё и госбезопасности! Еще и какой-то Уральской республики! Сижу в казино. Целыми днями мучаю нормальных русских мужиков, допрашиваю их и спокойно размышляю, что их всех, между прочим, разом могут кончить. Потравить газом только потому, что они хотели жить в великой России а не в придурочной Уральской республике? А ведь когда-то действительно сам был русским националистом! И вот тебе на… И всё-таки, как же так? Почему?».

Михайлов встал из-за стола и, автоматически собрав в кулак немногие оставшиеся фишки, неспешной походкой отправился к лифту. «Ну да, всё ведь было так чисто и невинно. Я её любил, а она меня нет. Я любил Россию, а ей не до меня было... Я хотел ей служить, а она предпочитала мерзких толстожопых мужиков с заспанными свиными рожами. Таких же, как Юркевич, Полухин и прочие нынешние вожди…», — в зеркальной стене лифта он видел себя: слегка расплывшегося тридцатилетнего мужчину в хорошем костюме и не очень свежей рубашке. В его мозгу неспешно поплыли воспоминания о последних годах перед Кризисом, долгое время хранившиеся под спудом.

Был он тогда, значит, политически-активным студентом. Писал статьи, ходил на какие-то потешные дебаты-политклубы. Хотелось ему Родине служить. Ну и как раз подоспел расцвет «Единой России», которая вдруг объявила, что будет привлекать к партийной работе энергичную молодёжь. «Как-то эта бодяга вся называлась ещё глупо… Политфирма? Политзаказ? Политзавод, точно!», — Михайлов вышел из лифта на верхнем этаже небоскреба и, сделав успокоительный жест встрепенувшемуся официанту, сел за столик рядом с панорамным, во всю стену, окном.

…С пресловутого «Политзавода» всё, пожалуй, и началось. Изучив рекламную листовку, Михайлов пришёл в офис «Единой России». Хоть сама партия ему и не нравилась, но тогда он решил, что надо использовать все возможности для служения своей стране.

Сначала Васю немного помусолили в коридоре, а потом выдали стопку бумажек. Дальше всё закрутилось. Несколько недель Михайлов и ещё несколько десятков парней и девчонок, в основном студентов и молодых офисных работников, ходили на всякие семинары и дискуссионные клубы. Один раз их даже вывели на улицу, да… «Антипикет», стыдно вспомнить! Было чрезвычайно весело, и вопреки своему скепсису и непроходящему недоумению относительно бессодержательности обсуждаемых тем и лубочному убожеству проигрываемых в «деловых играх» ситуациях, в какой-то момент ему показалось, что у него есть шанс. Большой шанс попасть во власть и попытаться что-то сделать для России. У него возникло чувство причастности к происходящему в стране, несколько недель он ощущал себя в одном строю со всеми этими ребятами из телевизора, с утра до вечера спасавшими Россию от «оранжевой революции» и созидавших «энергетическую империю». Да, вот так вот пафосно мыслил Вася Михайлов в те далекие годы. «Политзавод», как уже говорилось, затевался с целью выискать талантливую молодёжь. А самым талантливым предполагалось выделить проходные места в партийных списках. Меж тем, скоро в области как раз должны были состояться выборы Думы и участникам «Политзавода» ещё раз клятвенно пообещали, что самые лучшие из них действительно получат места в партийном списке «единороссов» и станут депутатами. Это был солидный куш, поэтому Михайлов твёрдо решил стать лучшим. И ему это почти удалось: его хвалили все – и заезжие московские политологи, пугавшие молодёжь каким-то беглым олигархом и разоблачавших происки другого, сидевшего в тюрьме (Михайлов уже не мог вспомнить, кто там был беглым, а кто сидел – за прошедшие годы все эти фамилии перестали что-либо значить. Вроде, совершенно точно это были какие-то еврейские фамилии, толи на –ич, толи на –ский, толи на –ман), и местные кураторы, которые несли уж совсем невозможную чушь. Но он терпеливо конспектировал, осваивал нехитрый тогдашний дискурс, все эти «национальные проекты», «суверенные демократии» и легендарную «вертикаль власти». Сейчас, по прошествии многих лет, Михайлов уже не мог вспомнить, какое содержание вкладывалось в эти громкие словеса. Но тогда он был, конечно, на коне, все эти проекты знал наизусть, да ещё и с цитатами! На этом месте воспоминаний подполковнику Михайлову стало стыдно и он, несколькими отточенными знаками отправил официанта за коньяком.

…С местными кураторами, короче говоря, у Михайлова вообще был полный шоколад. Постоянно курировала всю эту политзаводчину руководительница региональной организации «Молодой гвардии», дамочка лет сорока с пышной гривой каштановых волос и расплывшейся фигурой, впрочем, со следами былой роскоши. Она была из последнего комсомольского актива, как кто-то цинично заметил – «успела побухать напоследок в комсомольских саунах». Говорили, что именно комсомольско-интимные отношения с кем-то из руководителей областной «Единой России» привели её на командные высоты. Она как-то сразу выделила Михайлова, а под конец проекта и прямо начала его опекать. Неприятным моментом стал визит к ним какого-то московского телеведущего с птичьей фамилией («Грачев? Дятлов? Воробьев?», — память ослабела, наверное из-за перенапряжения последних дней). Тот вёл себя совершенным барином, откровенно и цинично заигрывал с девушками, и сквозь зубы, разговаривая с парнями. Ничего умного или нового он не поведал, просто пересказал с нескрываемой скукой бродячие штампы телепропаганды, им же озвучиваемые в своих «аналитических» программах. Видно было, что и сама телезвезда не особо во всё это верует: он быстро проговаривал нужные лозунги, потом начал откровенно кокетничать с присутствующими дамами, и, отмахиваясь от умных вопросов, развлекал хихикающих девиц байками из московской гламурной жизни. Василий тогда был шокирован этой прямо-таки баснословной московской спесью и колоссальной пустотой одного из виднейших рупоров режима.

Тем не менее, Василий был практически убежден, что одним из победителей будет именно он. Но матушка-Россия уже приготовила наивному юноше щедрый ушат ледяной воды. На итоговое мероприятие, которое проходило в каком-то крутом ночном клубе, посещать который просто так Василий никак не мог себе позволить в силу финансовой несостоятельности, Михайлов явился в отличном расположении духа, в своем лучшем костюме.

Тут в очередной раз подал признаки жизни коммуникатор. По запасному каналу в очередной раз названивала Ирка. …Ирина была его многолетней любовницей. Познакомились они на одном глупом банкете и там же, в шикарном туалете ресторана «У Лорана», всё и случилось. Муж её был дельцом, близким к казахам, постоянно мотался без неё в Астану и Алматы, так что периодически они встречались и встречи эти приятно оттеняли редкие радости семейного секса.

– Вася, привет! Что не отвечаешь? – плаксиво спросила Ирина и тут же перешла к делу: – Васенька, ты же у меня умный, ты же всё знаешь… Скажи мне, чем тут всё кончится?! Муж мечется, и оставаться страшно, но и ехать боится, типа, страшно тут всё бросить… Что будет-то? А?

Михайлов поморщился. Ирка была хваткой женщиной, в модельной молодости явно слегка проститутничала, что, в некоторых аспектах, даже было своего рода достоинством. Но вот в данный момент её практичность раздражала. Сейчас бы тупо потрахаться, без разговоров и соплей, как она это умела иногда. Наверное, затем ей и нужен был любовник, чтоб хоть с ним быть в своём агрегатном состоянии – похотливой и развратной сучкой, без тормозов и сантиментов. И она ему тоже нужна была такой. Но уж никак не хлопочущей о мужниных капиталах жёнушкой. Тем не менее, жизнь кончается не завтра, дай бог, всё наладиться, успокоится, муж её отвалит в свой сраный Казахстан, и тогда…

– Ирусь, да всё нормально будет… Я тут весь в делах, шпионов ловим…
– Так ты думаешь, не прорвутся? А? Точно? – Ирина была сверхсерьёзной и проигнорировала шутливый тон любовника.
– Нет, не должны… Может, выкроишь часик? А? – с глупой надеждой спросил Василий и сам показался себе дураком.
– Котик, ну ты что? Муж же тут… Давай как всё кончится? Ну честно, как только – так вот сразу! – пообещала она и любовники распрощались.

Михайлов отхлебнул из принесённого бокала изрядный глоток коньяка и, вздохнув, снова вернулся к табуированным воспоминаниям, краем сознания удивившись, что столько лет не вспоминал историю своего падения. …Итоговое шоу «Политзавода» вёл приехавший из Москвы моложавый дядька, оказавшийся одним из лидеров путинской молодёжи. Название организации, в которой этот пупсообразный дядечка числился вождём стерлось в памяти, как и многое другое. Что-то звонкое и пафосное, как тогда любили – толи «Наша Гвардия», толи «Молодая Россия». Местное партийное начальство вечеринку почему-то проигнорировало, хотя в вип-ложе кто-то явно сидел. После долгой прелюдии и повторения всех идеологических заклинаний московский гость зачитал список победителей, безбожно коверкая фамилии.

Сказать, что Михайлов был шокирован – значит не сказать ничего. Выяснилось, что по итогам всего «Политзавода» тремя лучшими оказались самые никчемные и незаметные участники: какой-то тусклый клерк, длинноногая дурында, обладавшая прыщавой мордочкой и собственным кабриолетом «Порше», а также тихий блондин, которого никто из активистов вообще не мог вспомнить по семинарам и диспутам. Василий впал в ступор и не заметил, как к нему подошла та самая постаревшая комсомолка (он вдруг вспомнил её имя – Ангелина!) и, виновата взяв его за руку, увела в тихий закуток.

Он посмотрел на неё и, пытаясь изобразить ироническое спокойствие, выдавил из себя мучавший его вопрос: «Почему они?».

Ангелина молча разлила по стаканам виски (с тех пор Михайлов не пил виски больше никогда), закурила тонкую сигаретку и устало посмотрев на него, заговорила.

– Я тебе скажу, почему. Все гораздо проще и печальнее. Клерк – он работает в офисе Маврина (это был один из региональных олигархов, щедро финансировавших «партию власти»). Девка – дочка Гузеева (это был начальник ОБЭПа). Окончила юридический, сейчас числится аспирантом…
– А этот красавчик? – упавшим голосом спросил Василий.
– А он…, — Ангелина отпила большой глоток из стакана и, смешно оглянувшись, нагнулась через стол и прошептала, — он любовник Андрея Петровича…

Это был полный шок. Василий тупо уставился на обширные груди Ангелины, отлично просматривавшиеся в смелом декольте, медленно осознавая горькую правду.

– И зачем всё это вот было устраивать? Ты знала? – спросил он совсем тихо.
– Не знала, но догадывалась. Честно сказать, думала, что тебя пропихнём… Москва прислала указивку – провести такую вот хренотень. Мы и провели. Всё чин-чинарем, согласно присланным методичкам, все довольны…ну в Москве и у нас. Да и сам подумай, неужели бы люди, которые готовы башлять сотни тысяч евро за место в грёбаном списке, согласятся просто так отдать мандаты каким-то талантливым соплякам?

Столько прыжков и ужимок – и всё это в пустую? Для отвода глаз? Для массовки? Михайлов конфузливо вспомнил, как он задорно нападал на затравленных «лимоновцев» во время уличного антипикета: по заданию партии, политзаводчики под охраной милиции толпой окружили пикетирующих ФСБ «лимоновцев», старательно оскорбляя их и провоцируя на драку. Кстати, никого из победителей на антипикете совершенно точно не было.

– Тебе не противно? – Василий как-то особенно ярко представил себе как блондинистый победитель «политзавода» обслуживает своего патрона, председателя областного правительства.
– Мне? Нет. Это же политика, здесь всегда так. Было, есть и будет. Только так и никак иначе. Да не волнуйся ты, на выборах можно будет заработать, всякие митинги-пикеты, акции-хуякции… Хочешь, сейчас поедем ко мне? – игриво предложила Ангелина и улыбнулась, показав некрасивые маленькие зубы.
– Нет, я пожалуй пойду…

Он быстро оделся и ушёл из клуба. Вместе с другим неудачливым участником этого невесёлого балагана – долговязым и молчаливым Пашей Водянкиным. Они жестоко напились в ближайшем круглосуточном заведении, много и подробно ругаясь на «Политзавод», «Единую Россию», Путина и вообще Россию. Коронной шуткой вечера стало словосочетание «отходы политического производства». Так они себя и определили тогда: отходы «Политзавода». С того самого вечера всё и началось – какое-то цинично-равнодушное отношение к судьбе России и дружба с Водянкиным. Из всей пьяной ночи теперь, по прошествии многих лет, ему вспомнилась одна фраза нового друга: «Короче, надо забить на красивые идеи и при случае не упустить свой шанс. А что будет с Россией – да посрать! Она про нас не шибко думает». Тем не менее, сам Михайлов выработал для себя непробиваемую (как казалось до недавнего времени) доктрину. Она вкратце выглядела так: раз Россией правят всякие идиоты и её это устраивает, то честный парень Вася Михайлов будет ждать пока в его стране не появится нормальная власть. А уж как появится – тут уж он покажет пример бескорыстного служения Родине! Увы, реальность в считанные месяцы уничтожила эту конструкцию, обнажив циничную необходимость лично участвовать в добивании России.

…Итак, с политикой было покончено, и оба товарища занялись зарабатыванием денег. Водянкин пристроился в крупную юридическую фирму, а сам Михайлов, поменяв несколько экзотических профессий, по случайной протекции попал на службу к мутному и оборотистому коммерсанту Жихову. Какой уж коммерцией занимался этот странный человек тогда – было не ясно. Начинал он с легендарной «красной ртути», потом последовательно были металлы, трубы, лекарства, финансовые схемы и даже недолгое депутатство. Под самый Кризис, когда Михайлов уже показал свою полную лояльность и фактически стал у Жихова замом, тот вдруг в несколько дней исчез из города. И вовремя, потому что, как выяснилось, его должны были арестовать – что-то он там мутил с каким-то опальным олигархом, или может просто не со всеми поделился. Короче говоря, до и во время Кризиса Михайлов был поверенным Жихова в его запутанных бизнесах, постоянно мотался в Дубай, где скрывался патрон. Когда в Москву вошли миротворцы, самолёты летать перестали и связь на несколько дней прервалась. Заскучавший Михайлов уже было совсем собрался тоже улизнуть в тёплые страны через близкую казахскую границу, но Жихов неожиданно объявился в городе: прилетел на военно-транспортном самолёте без опознавательных знаков, вместе с какими-то иностранцами. И уж как мутный уральский коммерсант получил удивительные полномочия заняться созданием секретной службы нового государства – было решительно непонятно. Впрочем, в нём сочетались черты, явно оцененные кураторами: талант к построению работающих и незаметных структур, незаурядный ум и кипучая ненависть к старым, федеральным, силовым службам, а также категорическая нелюбовь к публичности и готовность забросить бизнес ради должности «серого кардинала». В общем, КОКУР он создал с минимальным привлечением старых специалистов и, как показали события, был он прав: КОКУР оказался самой действенной и стойкой к московской пропаганде службой Уральской республики.

Включился коммуникатор и появившийся на экране Водянкин приветливо помахал рукой:
– Ну что, стражи республики? Как там наши шпионы?

Михайлов вымучено улыбнулся и жестом показал официанту, что уходит.

16. Лицензия на убийство

Каждый день возвышения приносил Водянкину только хорошие новости. Он даже не успел удивиться, как сразу после приснопамятных посиделок у Реджепова в его руках оказалась гигантская и удивительная власть. Она пьянила и Павел в очередной раз ощущал на себе её благотворное воздействие.

Что-то похожее было, когда он только начинал свою карьеру и однажды понял, что в его руках — принимать судьбоносные решения. Двигаясь вверх по служебной лестнице, он реально видел, как слабый рычажок влияния на чужие судьбы и даже судьбы государства становится всё мощнее и мощнее с каждым шагом вверх. Водянкин чувствовал, что его куда-то двигают и скоро понял, кто стоит за этими силами.

В тот день, когда Овчинников представил его Реджепову, Павел решил для себя всё: надо идти за этим мощным человеком, слушаться его, помогать ему. Эта программа быстро дала свои скорые и сладкие плоды: уже через несколько месяцев после знакомства он занял специально для него учреждённый пост госсекретаря. С тех времён он постоянно общался с Реджеповым, с его «смотрящим» Борисом Мурадовым и внутренне готовился к финальному рывку.

С началом всей этой рязанской заварухи связь с Реджеповым на некоторое время прервалась, и Павел слегка запаниковал. Крушение Уральской Республики стало бы для него безусловным концом перспективной карьеры. И вот — долгожданный триумф. Наконец-то можно плюнуть на тоскливого и боязливого Овчинникова и напролом идти вперёд. Куда? Однозначно вверх, к ещё большей власти.

Этот день стал для Водянкина переломным: он первый раз воспользовался «лицензией на убийство», выданной ему Реджеповым. Ходить по головам он привык, но вот ликвидировать людей физически ещё не приходилось.

…Сразу после заседания правительства он официально попросил Жихова отследить передвижения Трепакова. Тот, не выявляя никаких эмоций, кивнул головой и попросил ждать сигналов. Уже примерно месяц у Водянкина были все основания полагать, что у Трепакова есть на него несколько неприятных материалов. Естественно, в новой ситуации этот мерзавец попытается бежать со всеми своими дурацкими архивами в свою любимую Астану и уж оттуда заняться шантажом. Или просто отдать всю эту дрянь ушлому начальнику казахской внешней разведку Ерболу Орасбеку. А уж этот умник найдёт способ разыграть полученные карты, тут сомневаться не приходилось.

В районе трех Водянкину позвонил человек, представившийся «лейтенантом Капаловым» и доложил: Трепаков за рулём личного автомобиля движется в сторону казахской границы. «Остановить и ликвидировать!», — с максимальным спокойствием в голосе приказал он. «Это приказ?», — осведомился лейтенант. «Да, сошлитесь на меня! Все в курсе. После того, как всё сделаете — доложите! Пришлите файл», — ответил он и отключился.

* * *
Трепаков решил бежать сразу после окончания заседания правительства, сидя в своём кабинете с коньяком в стакане. Для очистки совести он всё-таки заглянул к Овчинникову, но тот так откровенно пытался поскорее завершить разговор, что сомнений не оставалось — его списали со всех счетов.

«Ну и славно! Ну и хорошо. Пусть они тут ждут господина Пирогова, а я, пожалуй, покину поле боя», — Роман Геннадьевич тут же мысленно набросал план мероприятий на ближайшие дни, отметив, что в общем-то давно готовился к этой акции. Пара встреч в Екатеринбурге, потом ещё в Челябинске, а оттуда можно было спокойно двинуться в Казахстан. Для такого случая у него имелся казахский паспорт, истребованный им у партнёра по бизнесу и казахского резидента по совместительству, улыбчивого ювелира Ильи Пекарникова.

Все дела в Екатеринбурге удалось обделать довольно быстро. Мотаясь по городу, Роман Геннадьевич сознательно проигнорировал банкет в «Порто-Франко». На следующее утро он уехал Челябинск, где тоже изрядно помотался. Там, в стороне от екатеринбургского бурления, даже военное положение не чувствовалось. Все эти беспокойные часы Роман Геннадьевич гнал от себя мысль о возможном преследовании, надеясь, что в ситуации всеобщего напряжения и подготовки к битве с москалями про него забудут. Тем не менее, он снова поменял машину, выбрав для финального броска добротный, но чуть потрёпанный китайский джип. На нём-то его и остановил неожиданный патруль.

— Ваши документы? — неприятным голосом осведомился подошедший к машине человек в полевой полицейской форме.

— Вот, извольте! — опасливо поглядывая на стволы автоматов, Роман Геннадьевич подал ему свою карточку. «Может, стоило сунуть им в рожу правительственное удостоверение? Ну если уж они ищут Трепакова, то я, пожалуй, буду смиренным казахским гражданином Тимуром Баймухамедовым… Вроде, про этот паспорт никто не знает».

Полицейский меланхолично чиркнул карточкой по своему портативному идентификатору, после чего предложил Трепакову отойти в сторону от дороги, к кустам.

— Обращаю внимание, мен Казактан Республикасы азамат! — Роман Геннадьевич судорожно вспоминал казахские фразы, пытаясь изображать возмущённого иностранца:

— Мой дядя работает в МИДе, у вас будут проблемы! Я требую пропустить меня немедленно!

Полицейские, незаметно окружившие его со всех сторон, никак не среагировали на его слова, но, как только вся группа дошла до кустов, Роман Геннадьевич почувствовал удар чуть ниже колена и упал на землю. Один из полицейских приставил к его затылку ствол автомата и нажал на спусковой крючок.

— Это точно тот, кто нужен? — осведомился один из полицейских, закуривая.

— Сто процентов, машинка его опознала… Да и вели его с самого Челябинска.

…Зрелище смерти давнего врага произвело на психику Водянкина возбуждающее действие. Отключив коммуникатор и уничтожив полученный файл («Зачем? Жихов явно сохранит эту запись в своих архивах», — подумал он уже после того, как команда была выполнена).

Чтоб чем-то занять себя, он принялся обзванивать самых разных людей, задавая риторические вопросы и не слушая ответы. Последним он набрал Михайлову и зачем-то спросил, как там шпионы. Павла буквально трясло от возбуждения, и это болезненное состояние никак не проходило. И он решил прибегнуть к испытанному способу — перебрать свою коллекцию орденов, хранившуюся в сейфе.

* * *
Водянкин коллекционирует ордена Российской Федерации и стран так называемого СНГ. Гордость коллекции — орден Андрея Первозванного, которым в своё время был удостоен взорванный террористами первый президент Узбекистана Ислам Каримов. Хотя, конечно, звезда ордена «Туркменбаши», некогда принадлежавшая самому Великому Туркменбаши (во всяком случае, Реджепов, преподнёсший этот артефакт ушедшей эпохи на последний день рождение Водянкина, утверждал, что это та самая звезда!), тоже вполне могла с ним потягаться. Из орденов с историей в коллекции ещё был орден святого Александра Невского, которым баснословный мэр Москвы Лужков наградил дом мод "Наталья Валевская" за "развитие русских традиций", но это скорее тянуло на курьёзы. Тем более, что фамилия Лужков уже мало что кому говорила.

И всё-таки в последние дни Павел Игоревич чаще других разглядывал именно Андрея Первозванного, аляповатый орден с похожим на «икс» крестом и размышлял о превратностях истории. В конце-концов, эта помпезная безделушка, как и прочие ордена «Дружбы», звёзды Героев России и даже забавные медали «защитнику белого дома» —то немногое, что осталось от огромной страны. Точнее, от той её эпохи, которая простёрлась от крушения СССР до Кризиса, приведшего к краху России.

Недавно, просматривая очередные новости, он задумался, не заняться ли ему срочно коллекционированием нагрудных знаков Русской республики и пироговских сепаратистов (этот нелепый клоун успел выдать своим сатрапам какие-то ордена России и даже любимые в старой Федерации «За заслуги перед Отечеством»). С другой стороны, избирательная память коллекционера услужливо рисовала образ генерала Юркевича в парадном облаченье, украшенном диковинными крестами и звездами Русской республики. Водянкин мысленно представил себе аляповатые цацки Ордена Русского Креста — титанических размеров звезду и какой-то уж совсем папуасский восьмиконечный крест, усыпанный брильянтами, и носимый по статуту на шее. У Юркевича он смотрелся как выбившийся из-под рубашки шикарный нательный крест, и все очень потешались, представляя Полухина в таком же наряде — щедрый Юркевич в ходе своих турне награждал орденами всех встречных коллег и более всего мечтал повесить свой крест на шею госпоже Фернандес, но с ней он так ни разу и не встретился. От нелепого дара отказалась лишь председатель европейского правительства Робертина Гюйсманс. Но Полухин был чужд подобных сантиментов, а потому орден принял и срочно наградил Юркевича высшей наградой Уральской республики — «Звездой Урала». «Интересно, в какой коллекции она оказалась, когда генерала кончили?», — вдруг подумал он, но сразу эту мысль от себя прогнал.

Созерцание орденов всегда отвлекало его от текущих проблем и уносило ввысь, к зияющим высотам. Чего уж греха таить — иногда, когда фантазия уносила его особенно далеко, он даже примерял какой-нибудь из них.

Он подошёл к зеркальной дверце шкафа и надел на шею орден Андрея Первозванного. России осталось жить считанные недели, в худшем случае — месяцы. И ему суждено стать одним из её могильщиков. Он не просто готовился пережить это историческое событие, он методично и осознанно готовил для России самую мрачную судьбу: все последние дни, урывками между бесконечными совещаниями и встречами, Павел продолжал писать аналитическую записку для узкого круга заинтересованных лиц.

Начал писать её еще в самом начале рязанских событий. Сначала писал с отчаянием, а в последнее время — с воодушевлением. Он открывал перед собой голографическую рельефную карту Евразии, а потом безжалостно и отчаянно кроил её. Идея, которая посетила его, была проста и элегантна: всю западную часть России следовало отдать под управление украинцам, Урал и какие-то северные территории Сибири, которые удастся перехватить у китайцев, должны были стать основой новой Уральской республики.

Вообще, записка уже в черновом виде являла собой изрядный трактат с подробными схемами границ и организацией власти. Было ясно, что после ликвидации всего этого пироговского бардака с Россией поступят жестоко и надо предложить максимально жестокий вариант, такой, чтоб американцы сами даже до такого не додумались. И тут он, Паша Водянкин, подкинет им идейки. Глядишь, оценят и сделают на него ставку. Да обязательно сделают, потому что других-то желающих нет, старичьё упорно чувствует себя присматривающими за временно упразднённой Россией. А во власти нужно новое поколение, поколение людей, для которых Россия — это даже не прошлое, а совершенно пустое понятие, никак не укоренённое в современности, как Гондвана или Атлантида.

«Надо упразднять русский язык, дробить его и лошадиными дозами пичкать население любыми эрзац-языками. При современном уровне пропаганды и средств коммуникации, лет 10-15 понадобится для того, чтобы молодые поколения совершенно перестали понимать язык своих родителей. Это сделали в своё время в Китае, это получилось в Израиле, это удалось на Украине и в Казахстане, почему не получится на Урале или на Дальнем Востоке? В конце концов, сколько было соплей и воплей, когда в Казахстане начинали вводить казахский язык? Сами казахи сомневались. А теперь что? Выучили все этот язык, и русские, и все остальные. И пишут на нём, и читают, и песни поют. А куда деваться? Хочешь жить, учиться, делать карьеру — выучи! Ладно казахский, а украинский? Смеялись-сопротивлялись, а что теперь? Европейский язык, как бы там не усирались по углам радетели российскости. Кстати, все эти институты русского языка надо бы под шумок уничтожить со всеми архивами. Нафиг-нафиг!», — Водянкин даже слегка хлопнул в ладоши, закончив диктовать. Решительно, будущее принадлежало ему.

 

(Начало ЗДЕСЬ. Продолжение следует)

И еще на эту тему

Комментарии

  1. #1 Читатель марта 5 0:11:

    А никому не кажется странным, что на публикацию романа «После России часть -1» пришло почти 20 комментариев, а вот на часть-2 ни одного, даже одного, даже самого тупейшего комментатора не нашлось? А вот мне кажется, это поэтому, что сам роман читать никто и не сподобился. Ни первую часть, ни последующие.

    Понятное же дело — читать, осмысливать прочитанное и составить об этом свое мнение — это ведь трудов стоит, это вам не сраться с первым же подвернувшимся насчет высоких матириев, особо не утруждая себя поиском хоть сколько-нибудь достоверных, досконально изученных и осмысленных источников.

    Давайте читать! Потом хоть как-то соберемся с мыслями и поспорим. ???

    Цитировать этот комментарий
  2. #2 Читатель марта 6 21:17:

    Цитата:

    #1 Читатель марта 5 0:11:Давайте читать! Потом хоть как-то соберемся с мыслями и поспорим. ???

    А в ответ тишина

    Цитировать этот комментарий
  3. [...] Звезде" книги под провокационным названием «После России» екатеринбургского автора – Фёдора [...]

    Цитировать этот комментарий

Добавить комментарий


Цитировать выделенный текст

Designed by Azat Galiev aka AzatXaker 2017.